Любовь, как в кино

      Когда тушеная с картофелем и грибами курица была практически готова, раздался оглушительный звонок. Федор, положив на стол ложку, которой помешивал свой кулинарный изыск, вышел в коридор и распахнул дверь.       — Федька, как же я соскучился! — заревел, как бизон, Димка, переступив порог и заключая Томилова в объятия.       — Какого черта ты орешь и звонишь в двери? — недовольно пробубнил Федор и, с усилием высвободившись из медвежьего захвата, отошел на пару шагов. — У тебя же есть ключи от квартиры.       — Я знаю. А как же ритуал? — весело воскликнул Дима и снова протянул к нему руки в попытке обнять драгоценного друга.       Федор Иванович, приложив палец к губам, кивнул головой в глубь квартиры.       — Кто там? — заинтересованно спросил Епифанов и, не снимая верхней одежды, прямо в ботинках прошел вперед и заглянул в комнату. — Кто это? — удивленно спросил и, разглядев на диване мужика, шутливо-ревниво спаясничал: — Пока меня не было, ты завел нового квартиранта?       — Не говори глупостей, — почти шепотом ответил Томилов и предложил: — Пойдем на кухню.       Димка скинул куртку, повесил ее в прихожей на крючок, там же оставил ботинки и, сунув ноги в тапочки, резво направился вслед за Федором. Удобно расположившись за маленьким кухонным столиком, не в силах сдержать любопытства, повторил свой вопрос:       — Кто это?       — Мой генеральный, — спокойно ответил Федор, раскладывая картошку по тарелкам.       — Судя по одежке, разбросанной по комнате, думается мне, вы согрешили, — поддел его Епифанов.       Томилов присел напротив, скрестив на груди руки и откинув голову, посмотрел на друга свысока, красноречивым взглядом давая понять, что не его это собачье дело.       — Да ладно, — заржал Димка.       Федька покачал головой, встал, закрыл дверь на кухню:       — Ты так орешь, разбудишь еще, — недовольно высказался, и вернулся на свое место.       — Надо же, какая забота, — подтрунивал над ним Димка, он и вправду был счастлив видеть своего друга таким расслабленным и удовлетворенным.       Он прекрасно знал, что позже Феденька обязательно включит дурака и попытается отказаться от своих чувств и желаний, в этом весь он, если принял решение, то пойдет до конца.       Максим открыл глаза и прислушался к происходящему в квартире. Кто-то, похоже, на кухне, громко смеялся. Осторожно поднявшись с дивана, он собрал свои вещи, стараясь не шуметь, оделся и вышел в коридор. Сначала Бутко хотел зайти и поздороваться с гостем, но услышал слова Федора:       — Дима, сколько раз тебе говорить? Это не то, что мне нужно.       — Ты от себя не устал? Зачем все усложнять? Вот скажи мне, зачем ты с ним трахался? Или за последнюю неделю из монаха ты превратился в распутника? — сыпал вопросами его гость.       — Не знаю. Он заявился сюда, набросился на меня и практически изнасиловал. Я не смог ему отказать. Но подобного больше не произойдет, он мне не пара.       — Федька, на твоем месте я бы не был таким самоуверенным.       Макс, не стал подслушивать дальше, натянул свою дубленку, сапоги и осторожно вышел из квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь.       — И ты не против, если я буду с ним встречаться для потрахулек? — спросил Томилов у друга, не обратив внимания на тихий щелчок автоматического замка на входной двери.       — Что я могу сделать, если ты все решил? — ответил тот.       — Ничего я не решил, — ответил Федя и, замявшись на долю секунды, тихо произнес: — Я боюсь.       Димка посмотрел на него в упор, разговор принимал серьезный оборот.       — Когда ты чего-то боялся? — спросил он. — Чего ты боишься? Пересудов за спиной? Тебе на это всегда было наплевать, ты же, как трактор, прешь по выбранному пути, не обращая внимания на чужое мнение и возможные жертвы. Что тебя пугает сейчас?       — Я боюсь сам оказаться жертвой.       — Федька, прекрати. Что за идиотизм? Зачем ты отказываешься от того, что само плывет к тебе в руки? Какого черта ты снова ударяешься в свой дурацкий душевный мазохизм? — разозлился Димка и, вскочив с табурета, заметался по кухне. — Знаешь избитую фразу — не попробуешь, не узнаешь? С чего такая уверенность в своей жертвенности? Был у тебя неудачный любовный опыт, и что? Первый блин выходит комом. Если твоя душа горит, так сделай что-нибудь, иначе дойдешь до предела и выгоришь полностью, дотла. Я тебя знаю, ты ничего не умеешь делать на половину. И любить тоже. Если любишь, то отдаешься этому чувству без остатка.       — Сядь и успокойся, — с нажимом произнес Томилов, — попытайся меня понять. Я боюсь, боюсь утонуть в своих чувствах. У меня не хватило духу его оттолкнуть, и я, — сделав короткую паузу, Федя продолжил мысль, — чуть не умер от счастья. Я и вправду влюблен в него по уши, может, это даже любовь с первого взгляда. И я хорошо знаю, что у него на уме. Он прямо сказал, что для него это лишь секс. А если мне станет мало секса по дружбе? Да даже не если, мне этого в любом случае будет мало. Поэтому лучше держаться от него подальше.       — Эх, Федька, — Димка подошел к нему со спины и, положив руки на плечи, слегка сжал ладони, — в любовных делах я тебе не советчик. Рискнешь ты или нет, обретешь счастье или окажешься у разбитого корыта… Но разве не стоит сделать все, что ты сможешь, чтобы потом не жалеть? И вообще, только ты можешь со всем этим разобраться. Что же до меня, я всегда буду рядом и соберу твои осколки, если рухнешь и разобьешься. Склею и будешь как новенький.       — Почему ты такой? — с грустью спросил Томилов, накрывая его ладони своими.       Эти сволочи все же загнали его в угол, на заднем дворе университета окружили, как стая шакалов, отрезав все пути к отступлению.       — Ну что, выскочка, попался? Сейчас мы покажем тебе твое место, — злобно шипел Горчанков.       — Блядь, да что я вам сделал? — в очередной раз выкрикнул Димка, до сих пор не понимая, за какие такие грехи эта свора на него так ополчилась.       — Ничего не сделал, — скривив губы, процедил Булыгин, — одно твое существование выводит меня из себя, и твой папашка, сраный выскочка.       — Отца не трожь, — угрожающе выплюнул Димка.       — И что ты сделаешь? Твой отец грязная шавка, нализал задниц на миллионы.       Димка скрипнул зубами, в его глазах потемнело от злости, забыв про чувство самосохранения он с размаху впечатал кулак в рожу Булыгина. Тот отшатнулся и прикрыл руками лицо, между ладоней потекла тонкая струйка крови.       — Ах ты ублюдок, — прогундосил он, — ребята, лупи выскочку, убейте его нахрен.       Свора шакалов только и ждала команды. Все разом они накинулись на бедного парня, сбив с ног, принялись с усердием и невероятной жестокостью пинать его ногами. Димка мог лишь прикрывать лицо и голову, принимая болезненные удары. Они били и били его, он уже не чувствовал боли, а понимал, что пинки не прекращаются, лишь по тому, как сотрясалось его тело.       — Чем вы тут занимаетесь? — раздался спокойный голос.       — Томилов, что тебе надо? — в запале выкрикнул Горчанков, но прекратил работать ногами, другие последовали его примеру.       Булыгин дернул свою шавку за рукав, вынуждая заткнуться, и обращаясь к высокому стройному брюнету, появившемуся из ниоткуда, сказал:       — Федя, иди дальше, это не твое дело.       — Не мое, — равнодушно согласился Федя, — мне просто интересно.       — Не вникай, мы учим выскочку, — пояснил Булыгин.       — Мне это не нравится, — так же ровно, совершенно не проявляя эмоций, ответил брюнет.       «Значит, вот он какой, Томилов», — подумал Димка, словно в тумане из-под потяжелевших век рассматривая вновь прибывшего. Они учились на разных факультетах, и Димка слышал о нем, но видел лишь несколько раз и то издалека. Надежда на спасение таяла с каждой секундой: этот Томилов не поможет, его голубые глаза были безнадежно холодными и пустыми.       — С каких пор ты лезешь в чужие дела? — нагловато, но уже поубавив спесь, выдал Горчанков.       — С тех пор, как вы стали задирать моего друга.       — Когда это он стал твоим другом? — возбужденно подпрыгивая на месте, снова выкрикнул Горчанков.       — Да вот сейчас и стал, — произнес Томилов, меняясь на глазах: из равнодушного и безразличного ко всему человека превращаясь в холодного, жестокого монстра. Он будто выше стал или, может, больше, его прищуренные глаза заморозились в два ледяных осколка. Вокруг Томилова разлилась мощная подавляющая аура внутренней силы и королевского величия, казалось, над его головой и впрямь возникло голубое свечение, рваными очертаниями похожее на корону. Всем вокруг, в радиусе нескольких метров, вдруг захотелось склонить перед ним головы или бежать подальше, и чем быстрее, тем лучше.       «Вот она, томиловская магия в действии, о которой ходят легенды», — подумал Димка и закрыл глаза, уплывая на туманной волне в бессознательность.       — Эй, как ты себя чувствуешь? — до сознания Димки донесся равнодушный голос.       Он с усилием приподнял все еще тяжелые веки и увидел сидящего перед ним на корточках Томилова. Солнце ослепительно светило ему в спину, создавалось впечатление, что Федор окутан золотым сиянием, словно ангел, спустившийся с небес.       — Нормально, — с трудом прохрипел Димка.       — Пойдем, тебе нужно в медпункт, — сказал Томилов и протянул ему руку.       Димка, словно в трансе, ухватился за нее и больше никогда не отпускал.       Потом, спустя время, Димка все же спросил у Федора, почему он в тот день решил вмешаться, на что тот безразлично ответил:       — Не знаю.       Он поначалу и сам не понимал, что связывает его с Федором, просто гордился тем, что такой человек, как Томилов, обратил на него внимание, что Димка стал единственным, с кем он мало-мальски общался.       Но однажды, осенним днем, Димка заглянул в его глаза и увидел в них бездну, бездну боли и тоски. Эта бездна была бездонной, она затягивала Димку в водоворот чужого отчаяния, затягивала и не отпускала. Что тогда произошло, Димка до сих пор не знает — это было так, словно его душа проснулась, встрепенулась и потянулась к Томилову с непреодолимой силой, накрепко переплелась с его душой, заявляя, что отныне никогда и никому не под силу разорвать эту странную связь. Это был момент рождения самого сильного и крепкого чувства, не страстной любви, а чего-то возвышенного, такого, что захватывало дух. Тряхнув головой, он все же смог разорвать притяжение ярко-голубых чистых глаз, что на самом деле были темнее темного.       Сейчас, спустя годы, Дима может с уверенностью сказать, что все это магия Томилова, о которой тот сам даже не подозревает. К нему всегда тянуло людей, но никто не мог преодолеть воздвигнутый им рубеж, такое только Димке было позволено. Только Димке… а потом еще и Степке, но это уже другая история.       Дима мотнул головой, мыслями возвращаясь из прошлого.       — Еще спрашиваешь? Ты же единственный, кто никогда не смотрел на меня свысока.       — Хороший бы из меня вышел сноб, без гроша за душой, — усмехнулся Фёдор.       — Пусть ты тогда был беден, как церковная мышь, но с утратой наследства не утратил своей харизмы, достоинства и внутренней силы. Вот и Степка к тебе потому прицепился, как поганый клещ, очень хотелось ему тебя перекорежить. К счастью, не удалось.       — Возможно, удалось, — поднявшись с табурета, ответил Федор, уставившись в окно отсутствующим взглядом. — После него… Честно тебе признаюсь, женщин не люблю, но о мужчинах запретил себе даже думать. Этот страх, он сильнее меня.       — Знаешь, Федька, давай не будем торопить события. Поживем — увидим. Хорошо? И, вообще, сменим тему. Я так понимаю, что настроения по девкам у тебя нет? — Тот согласно кивнул. — Тогда давай коньячку выпьем, я такой шикарный коньяк привез, закачаешься. Иди буди своего любовника, я хочу с ним познакомиться, — предложил Димка и, подорвавшись с табурета, выскочил в коридор, через минуту вернулся, держа в руках две бутылки коньяка и два пузатых лимона.       Федор вышел из кухни, заглянул в комнату, окинул взглядом разворошенный диван, убедившись в том, что незваный гость ушел по-английски, пожав плечами, посмотрел на Димку, стоящего рядом, преисполненного любопытства.       — Вот те на, — оглушительно заржал тот, — сбежал твой любовничек. Что, Федька, растерял хватку? Не смог мужика удовлетворить?       — Ты дебил, — обиделся друг и поплелся на кухню.       Димка с громким ржачем кинулся за ним следом, рухнул на табурет и примирительно заныл:       — Ладно, не обижайся, я же пошутил.       — Дурацкая шутка, — огрызнулся Томилов, откупоривая коньяк и разливая по стаканам ввиду отсутствия в хозяйстве коньячных бокалов.       — Федь, у меня билет на утренней рейс, так что давай проведем время с пользой, — став серьезным, сказал Димка, и легко прикоснувшись своим стаканом к Федькиному, залпом выпил весь коньяк, закусив тонкой долькой ароматно-кислого лимона.       Максим угрюмо плелся по заледенелой дорожке, пиная попадающиеся ему на пути смерзшиеся комочки снега.       — Надо же, какая цаца! — бормотал он себе под нос. — Не подхожу я ему, видите ли. Не то, что ему нужно, оказывается. Это же уму непостижимо, какие мы разборчивые. Не пара я ему, а так — разок оскомину сбить и забыть.       Его скручивало от обиды — он сам приперся к нему, можно сказать, отдался без вопросов, а этот гад попользовался его прекрасным телом, а теперь морду воротит. Только сейчас он понял, что совершил чудовищную ошибку, наивно полагая, что одного раза с Томиловым ему будет достаточно. Вспоминая сладостные моменты в объятиях своего логиста, Макс откровенно признавался самому себе — после сегодняшних событий он хотел его еще сильней, до судорог в желудке, до онемения сердца.       — Надо же, какая цаца, — как заведенная пластинка, все повторял и повторял Максим, распинывая ни в чем не повинные снежные комочки. — Нихрена, не таким быкам рога обламывали, мы еще посмотрим, кто кому не подходит, — злобно цедил сквозь зубы, — будешь ты у меня, как миленький, предаваться плотским утехам, до той поры, пока я от тебя не устану.       В чем нельзя было отказать Максиму, так это в настойчивости. Что в бизнесе, что в другом каком деле, он всегда упорно шел к цели, не сворачивая ни на шаг в сторону и, надо сказать, всегда добивался желаемого.