try again

Когда воспоминания о родном городе в конце концов остаются в Донхеке маленьким осколком стекла, кусочком льда в сердце бедного Кая, он будто бы оживает (но, на самом деле, и не умирал никогда) и медленно-медленно поднимает голову, напоследок сделав глубокий вдох, нагло украв такой знакомый запах чужой кожи, теперь еще смешанный с полупрозрачным шлейфом табака. Минхен пристально смотрит ему в глаза и не улыбается, даже не пытается; Донхек судорожно вытаскивает руки из карманов, кладет ладони на чужие предплечья и сжимает крепче, наконец выдыхая. Он не стыдится слез, застывших на лице; у Минхена их нет совсем, но выглядит он так, как будто сорвется вот-вот. – Ты… – у Донхека дрожат губы и голос, он задыхается, буквально давится воздухом и не может смотреть; ему физически больно от этого неразрывного контакта глаза в глаза. – Ты откуда здесь? – Шел выпить чего-нибудь, – отвечает Минхен настолько бесстрастно, что Донхек только по теплу его рук на своей пояснице может понять, что они не чужие. Его это немного пугает. – А приехал я спонтанно и не подготовился совсем, прости. – Ты шутишь? – резко выдыхает Донхек, незаметно для самого себя водя большими пальцами по мокрому от снега минхеновому пальто; так жутко непривычно видеть Минхена без формы, так жутко непривычно видеть Минхена не летом. Но он все еще настолько родной, насколько вообще может быть родным, и это сносит Донхеку крышу; он плачет, как мечтательный влюбленный дурак, как будто ему больше двенадцати часов снился очень счастливый сон, а сейчас он проснулся и не может понять, счастливо ли ему или же тоскливо оттого, что все уже закончилось. – Почему ты не позвонил? – Хотел сделать сюрприз, – Минхен говорит так тихо, что Донхек практически читает по губам – утыкается в них взглядом и, не моргая, следит. Его голые руки красные-красные от мороза и совсем онемевшие; губы наверняка посинели и дрожат. А Минхен – привычно – выглядит как чертов мифический бог, с этими его идеальными чертами лица, острыми скулами, угольно-черными волосами и винно-красными губами на полотне аристократически-бледной кожи. – Прости. Они стоят так, как будто Донхек случайно поскользнулся на льду, а Минхен очень удачно его поймал и отпускать теперь ни за что не хочет. Со стороны это выглядит, возможно, немного нелепо, но – отчего-то хочется верить – очень трепетно; потому что Донхек слегка приподнимается на носочках, сжимает пальцами чужие предплечья, пока Минхен смотрит только ему в глаза близко-близко, и расстояние между ними, быть может, в пару ничтожных сантиметров. – За что ты извиняешься? – на выдохе переспрашивает Донхек. Он не знает, сколько они уже так стоят – не пытается узнать, не считает секунды; кажется, что времени не существует и вовсе (а может, и правда не существует?). Донхек чувствует, как Минхен медленно, как-то нехотя убирает руки с его поясницы, и сам ослабляет хватку на чужих предплечьях; шмыгает носом, сжимает в кулаки замерзшие до невозможного ладони и прячет их в карманы. – Пройдемся? Они неспешно идут по улице вдоль дороги, и Донхек ни на секунду не перестает чувствовать на себе пристальный минхенов взгляд. Он, кажется, даже не смотрит под ноги – на Донхека и только на него. Донхек понимает это в какую-то внезапную секунду и краснеет еще сильнее, если сильнее возможно; у него ком скручивается в солнечном сплетении, как будто от предвкушения, и (как там говорят?) бабочки порхают в животе. Как у чертового подростка на (самом-самом-самом) первом свидании. – Что ты делаешь? – в конце концов не выдерживает он. – Мне нельзя смотреть? – тут же невозмутимо переспрашивает Минхен, на одно ничтожное мгновение улыбаясь своей самой обаятельной улыбкой, и в этот момент у Донхека внутри что-то окончательно и с громким треском доламывается. Впрочем, через секунду Минхен снова прежний – бесстрастный, невозмутимый и даже какой-то холодный немного. Они идут так, как обычно ходят рядом простые друзья, и оба прячут руки в карманы. Донхек хочет начать разговор около шести раз, но у него так и не получается – кажется, что все слова у него внутри растворяются еще где-то в горле; он сейчас настолько нерешительный и слабый, коим не был еще ни разу в жизни. А он ведь уже не ребенок. Ему, черт возьми, двадцать один год. Но в какой-то момент разговоры становятся ненужными, потому что сразу за углом очередной абсолютно безлюдной улочки Минхен вдруг хватает его за локоть и практически тянет, совершенно безвольного, за собой. Донхек не знает, куда, но почти бежит, задыхается и чувствует холод вперемешку с теплом; это так странно. Они добегают до первого попавшегося переулка и ныряют туда, прячась от снега и излишне яркого света уличных фонарей. Донхек судорожно ловит воздух ртом, припадает лопатками к стене; его конечности промерзли до такой степени, что сейчас это уже почти не чувствуется. Привести дыхание в норму получается примерно через одну молчаливую минуту. Минхен тянет свою руку вперед и осторожно нащупывает под рукавом куртки донхеково запястье – голое и нежное; окольцовывает его пальцами, гладит почти невесомо, и все это время смотрит только в глаза. Донхек почти готов расплакаться снова от такого простого прикосновения, хотя всего несколько минут назад они вдвоем крепко-крепко обнимались посреди улицы. Предательские слезы появляются снова и снова, и их становится еще больше, когда Минхен кладет вторую руку ему на лицо – аккуратно гладит щеку большим пальцем, стирая горячие капли соленой воды, и медленно подбирается к губам. Наклоняется, явно собираясь поцеловать, но в самый последний момент Донхек его останавливает, выставив свободную руку вперед. – Погоди, – выдыхает он, вспоминая обо всех ранках на своих несчастных потрескавшихся губах. Минхен смотрит на него с немым вопросом во взгляде и продолжает нежно поглаживать пальцами подбородок. – Мне сейчас больно целоваться. Лучше пока не делай этого. – Хорошо, не буду, – тут же кивает Минхен, напоследок задержав взгляд на донхековых губах. Донхек благодарно кивает – ему, конечно, жутко хочется, но следует подождать хотя бы пару часов, иначе потом ему даже разговаривать будет больно. – Давай пойдем куда-нибудь согреться?

.

В отельном номере, который снимает Минхен, удивительно просторно; впрочем, в Тэджоне нет слишком дорогих отелей – по крайней мере, Донхек не встречал. Он расслабляется, как только теплый воздух в помещении касается его кожи; губы начинает саднить еще сильнее, и Донхек щурится от боли, но молчит, периодически нервно их облизывая. Минхен ведет его за собой, крепко сжимая пальцами запястье, и Донхек до последнего не верит, что это все происходит. Слезы у него уже где-то за воротником свитера – безудержные и горячие, – а снег заканчивает таять на кончиках ресниц. – Тебе не кажется, что мы спим? – решает спросить Донхек, когда за ними закрывается дверь номера, и Минхен замирает в шаге от него, стоя спиной и не оборачиваясь. – Кажется, – отвечает он, принимаясь медленно стаскивать с плеч пальто. Донхек ничего не делает и просто молча смотрит на него. В конце концов Минхен вешает свое пальто на крючок, оборачивается и сталкивается с его пристальным, ничего не значащим взглядом; он не говорит ни слова и подходит ближе, медленно расстегивая молнию на промокшей от снега донхековой куртке. Донхек вынимает красные-красные от мороза руки из карманов. – Ты замерз. Донхек выдыхает – «Я знаю» – и медленно согревается, наблюдая за тем, как Минхен сжимает его ладони в своих руках и растирает осторожно, очень стараясь отдать хоть немного тепла. Донхек смотрит на все происходящее так отстраненно и потерянно, как будто он весь – лишь несуществующая голограмма, а программа резко дала сбой. Минхен отпускает его ладони и снова берет за запястье – уже привычка; затем снимает с него, абсолютно неподвижного и легко поддающегося, куртку. Донхек благодарно кивает, бегло разувается и медленно, неуверенно проходит в номер следом за Минхеном. Свет здесь приглушенный и ломаный такой, как будто его нет вообще. Донхек продолжает самостоятельно отогревать свои ладони, почти превратившиеся в две льдинки, и замирает посреди комнаты, где-то между кроватью и комодом для одежды, все еще упираясь взглядом куда-то Минхену в лопатки. Осанка у него – все еще – потрясающая. «Все раны заживают со временем, но иногда процесс исцеления невозможен без постороннего вмешательства». Оставив в покое свои несчастные руки, Донхек резко делает шаг вперед и осторожно, неуклюже немного, но крепко обнимает Минхена со спины, сразу же чувствуя, как он ощутимо вздрагивает; Донхек утыкается лбом ему в спину и прикрывает глаза, медленно выдыхая. Минхен кладет свои теплые руки поверх его, неуклюже сцепленных, и тихо-тихо усмехается. «Если ты доверишься мне еще раз, то мы сможем залечить раны друг друга». – Эй, – Минхен медленно поворачивается к нему лицом, и Донхек замирает, теперь имея заслуженную возможность рассмотреть его лучше – лучше, чем когда они были на улице. Время, кажется, около трех часов ночи, а Донхек мысленно отмечает, что Минхен почти что не изменился; только как будто бы еще выше стал, но это, наверное, скорее от непривычки. У него все те же черты лица – ровные и отточенные, слишком идеальные для простого человека; у его одежды и кожи привычный запах летнего ветра с примесью сигарет. Минхен кладет ладонь на донхекову шею, медленно ведет пальцами по коже и медленно растягивает губы в улыбке; это улыбка, которой улыбаются люди в крайней степени счастья – Донхек почему-то не имеет ни единого сомнения. – Ты так вырос. Донхек не выдерживает и усмехается, легко качая головой. – Шутишь? – переспрашивает он. – Я же ни капельки не изменился. – Еще красивее стал, – медленно и спокойно произносит Минхен. Донхек, не в силах больше держаться, отворачивается. Ну не может он так, ну не может. Правда, в какой-то момент повернуться все равно приходится – когда Минхен обхватывает пальцами его подбородок и пристально заглядывает в глаза; безмолвно спрашивает: «Уже можно?» и, дождавшись кивка, наклоняется к нему за поцелуем. Донхек выдыхает шумно (его как будто простреливает ударом тока насквозь) и медленно прикрывает глаза. Он ждет с трепетом, с замиранием своего чертового сердца и комом приятной теплой боли в солнечном сплетении. Он ждет, чувствует чужое дыхание на своих губах и мысленно считает секунды. Считает, считает, считает и… ничего не происходит. Ни через секунду, ни через две, ни через десять. Только в какую-то минуту Донхека как ледяной водой обдает – он чувствует под щекой что-то мягкое и теплое, щурится от яркого света, бьющего в глаза, которые болят и слипаются нестерпимо; похоже, что он плакал. Он медленно переворачивается на спину, и под ним тихо поскрипывает что-то, напоминающее больничную кушетку. Донхек в больнице не лежал ни разу в жизни, и сейчас ему по-настоящему страшно – так, как не было еще никогда. Он медленно приподнимается, игнорируя застывшие на щеках слезы, и видит Джемина, мирно посапывающего на стуле возле его кушетки; впрочем, спит он, похоже, только для вида, ведь сразу оживляется, как только Донхек упирается в него растерянным и испуганным взглядом. – Что случилось? – на выдохе спрашивает он и мнет в кулаках холодное одеяло. Джемин поджимает губы и как-то неуверенно чешет затылок. – Слушай, чувак, я не знаю, как лучше тебе сказать… – Говори как есть, – Донхек теряет терпение. – Ну, в общем… – Джемин резко выдыхает, осторожно заглядывая ему в глаза. – Кто-то из ребят подмешал тебе какую-то дрянь в лимонад, так что ты вырубился, пока мы ушли танцевать. Донхек мнет в ладонях одеяло до скрежета и хруста выстиранной ткани, не зная, должен ли он что-то сказать. Вместо этого он поворачивает голову и смотрит в сторону окна; там – снова снегопад, все белое-белое и сверкающее под солнцем от этой белизны. Слезы катятся по донхековому лицу, но вовсе не из-за того, что произошло (он ведь жив); просто слишком реалистичный сон, приснившийся ему, вспорол и разрезал на части что-то очень хрупкое и едва трепещущее у него внутри. Настолько больно, что такой боли нельзя было ожидать. – Мы боялись, что у тебя какое-то отравление, так что решили отвезти в больницу. Донхек не отвечает и просто продолжает плакать, наблюдая, как снег врезается в закрытые окна, тает и стекает по стеклу, на котором мороз рисует всяческие причудливые узоры. Почему он просто не может взять и перестать чувствовать все это прямо сейчас? – Прости, ладно?

«Прости».