try again

«Складывать имя твое из сосновых иголок, Пока они не поранят руки, Пока из букв не сложится шелест. Умею ли я забывать?» [c] Эвиг Кайт

Джемин предлагает Донхеку покурить, а он отказывается. Он, вообще-то, только бесконечно плачет, с головой спрятавшись под одеяло; разводит тут влагу – подушка мокрая насквозь, будто в Атлантику окунули. Согреться – никак – не получается. Донхек кусает уголок одеяла, чтобы не терзать больше свои настрадавшиеся губы, и ерзает постоянно замерзшими ногами. Уже и рассвет, спать, вроде бы, совсем нет смысла, но у Донхека выходной и настроение уснуть на ближайшую неделю. Когда он не занят ничем, он уязвим; поэтому проще всего спать. Просто спать. Он, правда, чувствует отдаленно что-то неясное. Нехорошее предчувствие. Тревога скользко и колко ползет вдоль позвоночника, Донхек ежится и вздрагивает, греет слабым дыханием холодные руки. От рыданий болит голова и слипаются веки. Как трудно прятаться от зимы, когда она повсюду. Даже в тебе самом. Донхек выныривает из-под одеяла через какое-то время и глядит рассеянным взглядом на часы – ровно полдень. Джемина в комнате нет, и курточки его – тоже. Вообще-то, общежитие будто бы вымирает по воскресеньям – все либо где-то гуляют, либо отсыпаются. Солнце стучится в окна настырными яркими лучами, снаружи блестят высокие-высокие сугробы – Донхеку, наверное, будут по колено. Интересно, почему снег не может растаять и превратиться в море? Донхек думает о всяком (в основном о сущей ерунде), чтобы только голову не забивали мысли, причиняющие боль. Это клевый прием – отвлекаться на каждую мелочь и размышлять о ней какое-то время очень серьезно. Вот на кровати напротив смиренно стоит спящий джеминов ноутбук, а рядом разбросаны его вещи, вот на шторах отчетливо виднеется прожженное сигаретой отверстие, вот одинокая муха ползет по подоконнику, изредка взлетая, вот едва заметные трещины на потолке, вот на крючке у двери висит донхекова куртка, из-за которой на полу образовалась маленькая лужица воды от растаявшего снега, вот на комоде лежит пистолет, из которого Донхек с радостью выстрелил бы себе в висок, если бы он не был игрушечным; вот улыбчивый Юта-хен, вот сувенирные вазочки на полках стеллажа, вот пуля, разбивающая одну из них на осколки, вот влетающий в тесное помещение запыхавшийся солдат… Невозможно. Проще думать о том, почему снег не становится морем. Почему муха, летающая возле окна, все никак не начинает биться о стекло, воображая себя мотыльком. Почему здесь кто-то когда-то тайком курил. Почему потолок рвется по швам. Почему Джемин не возвращается. И почему… почему Донхек как будто кричит в пустоту, не слыша в ответ даже шепота? (Может, в этой пустоте и нет никого?) Общая кухонька тесная и вечно очень захламленная, но сегодня на редкость безлюдная; Донхек садится за маленький столик, вдоль и поперек обклеенный стикерами, и ерошит рукой запутанные волосы, ожидая, пока в старенькой турке на плите сварится кофе. Он пьет его нечасто, и всегда – без молока; горечь отменно забивает металлический привкус крови во рту, иногда появляющийся из-за того, что Донхек бесконтрольно кусает свои несчастные губы. Есть еще один человек, которого ему жутко не хватает. Улыбчивая и светлая Миен-нуна, у которой вечно на ладонях пятна чернил, а в волосах – розовые-красные-желтые-белые заколки, наверняка любезно приколотые маленькой дочкой. Миен знает кое-что о том, как можно избавляться от одиночества, шагающего за тобой по пятам; ведь, на самом деле, именно одиночество всегда было причиной донхековых страхов, нервов, дрожащих рук и искусанных губ. Он все еще боится. Кто его теперь защитит? И куда он денет все эти свои детские «почему»? Да, тот самый сумбурный список. Ну почему же снег не становится морем? Почему муха не превращается в бабочку? Почему для Донхека одиночество – равно стихийное бедствие? Почему больше никто не греет его руки в своих? Почему на том конце длинного невидимого провода – только темень да пустота? Белый шум. Почему, почему, почему… Донхек пьет кофе. Он разливает немного на стол и по привычке вытирает рукавом своей пижамной кофты. Дома ему бы за такое отвесили подзатыльник. Только воспоминания о доме и греют – правда, лишь до тех пор, пока не скатываются в последние летние деньки; тогда уже тепло граничит с болью – эдакое странное болезненное тепло. Наверное, это и называется высшей степенью любви – любить что-то, даже если оно причиняет тебе нестерпимую боль.

.

За неделю до Рождества улицы Тэджона больше напоминают иллюстрации из детских книжек со сказками. Донхек – вечно грустный Кай с кровоточащим сердцем, где маленький осколок льда застрял похоже что навечно. В реальной жизни нет хороших или плохих концовок; да и открытых тоже нет – все рано или поздно заканчивается. А если это «все» неумолимо продолжает идти дальше и дальше, тогда уже заканчиваемся мы. «Мы» есть главные герои. Интересно, а жизнь Донхека – это история про него или уже про кого-то другого? Нетающий снег в капюшоне – неизменный зимний атрибут. Как и пестрящие гирляндами и праздничными огнями магазинчики по обе стороны людной площади; снег под ногами пачкается и превращается в какую-то сумбурную кашу со следами от подошв и чьих-то лапок. Поздняя декабрьская абстракция. И еще откуда-то играют все эти рождественские ретро-песенки. Донхек просит Джемина об одном – не тащить за собой своих странных друзей. И ту девушку, которая все-таки согласилась с Джемином встречаться, не тащить тоже; выгуливают сегодня Донхека, который за все время сессии уже успел забыть, как зима за окном выглядит. Он идет против системы, нарочно не надевая шапку и шарф; Джемин неодобрительно косится, но затем шутливо называет его каким-то отдаленным подобием оленя Рудольфа или же просто по-настоящему летним мальчиком. Он сейчас фактически на седьмом небе от счастья, смеется глупо абсолютно с любой ерунды, а потому и злиться не может от слова совсем. Донхек пытается ему подражать, но взгляд у него наверняка выходит болезненный какой-то, да и улыбка не лучше. Они пьют глинтвейн, затем запивают его кофе. За каких-то двадцать минут прогулки донхековы руки уже успевают превратиться в две маленьких льдинки; в конце концов он попросту перестает их чувствовать. А сама прогулка состоит в основном из хаотичных перебежек из магазинчика в магазинчик, дабы хоть немного согреться; каждый раз, выходя из очередной уютной лавки с домашним декором или свежей выпечкой, они неизменно попадают в оживленный поток людей. Декабрь в Тэджоне создает потрясающий контраст с августом в Ульджине. Любая из пахнущих ванилью и корицей пекарен вовсе не похожа на магазинчики с мороженым, где улыбчивая нуна за прилавком всегда слушала на стареньком приемнике что-то вроде Rolling Stones или Beatles и незаметно для посетителей постукивала по полу невысоким каблуком. Морем не пахнет и подавно. Больше – хвоей, глинтвейном и горячим шоколадом. У Донхека от мороза трескаются губы и розовеют щеки. Он тихо смеется, потягивая из трубочки остатки латте с лесным орехом и карамелью и наблюдая за тем, как Джемин пытается ловить ртом снежинки. Ну и что, что Донхек уже несколько месяцев нормально не спит. Ну и что, что из-за нервов он все-таки начал курить, правда, нечасто и панически-быстро, тайком даже для самого себя. Ну и что, что он все еще пишет письма в три часа ночи под блеклым светом настольной лампы и строки плывут из-за горячих ребяческих слез, за которые так стыдно, так отвратительно стыдно. Письма он, конечно, уже не отправляет. И не звонит. Неделя прошла, за неделю можно мир спасти, если очень захотеть. Влюбленный Джемин – это, к слову, настоящий кошмар. Как только ему звонит та, что в телефонной книге пестрит слащавым и тошнотворным «Чаги», Донхек может смело забыть о компании. Джемин машет ему рукой, мол, ты только далеко не отходи, а Донхек лишь усмехается, ведь самому идти ему абсолютно некуда. Он бездумно шагает в неизвестность, покорно терпит, когда прохожие со всех сторон толкают его в плечи и задевают локтями, и все же додумывается спрятать замерзшие руки в карманы куртки. Начинается снег. Донхек замирает в каком-то странном предпраздничном предвкушении чуда, поднимая голову к небу, где алмазами сверкают одинокие звезды; он смаргивает с ресниц стремительно тающие снежинки, переминается с ноги на ногу и уже совсем не замечает людей, продолжающих сновать мимо него в разные стороны. Сейчас бы домой, где мама наверняка испечет свое фирменное печенье, укроет плечи теплым пледом и бережно потреплет по волосам. Как раз в тот момент, когда очередная снежинка приземляется когда-то Донхеку на макушку, он впервые за несколько дней рождественских каникул осознает кое-что важное. Он свободен. Ненадолго, правда, но свободен. Ему не нужно ходить на пары, зубрить бесчисленное количество материала, тосковать в угнетающе-серых стенах общежития… – Джемин? – Донхек чувствует появление немного запыхавшегося друга рядом, даже не поворачивая головы. Джемин оттряхивается от налипшего на куртку снега и вопросительно глядит на Донхека. – Я хочу съездить в Ульджин на Рождество.

.

«Давай, расскажи мне о том, как ты сидишь там один, напиваешься, убиваешься и страдаешь. Как будто я не набираю сейчас это все на старенькой отцовской печатной машинке, как пианист с разбитым сердцем, агрессивно и быстро. Зарываюсь пальцами в волосы, будто вырвать хочу, и внутренне – почти кричу. Мои слова никогда не бывают простыми, ведь я говорю лишь то, о чем думаю. Мне двадцать, Минхен. Ты, возможно, скажешь, что я все еще тот улыбчивый школьник, которого ты знал. Мне двадцать – я имею право быть жадным злым эгоистом, я имею право ругаться с тобой и кричать. Я имею право ненавидеть тебя и называть мудаком, даже если все еще люблю. Ах, если бы я знал в тот день, когда меня едва ли не убила пуля, предназначавшаяся тебе, о том, что через два года буду сидеть за столом и писать это все под настырное тиканье настенных часов, умирая и изнемогая. Все в порядке. Я учусь, знакомлюсь, гуляю, я строю свою жизнь. Мне кажется, что все идет так, как нужно, что все движется вперед, но почему же тогда я постоянно судорожно поглядываю в окно по вечерам, как будто знаю, что из-за угла сейчас выедет твой красный пикап, ты остановишься под неприметным зданием общежития, выйдешь и помашешь мне рукой; почему я все еще храню твою бумажную розу, изорванную и грязную, под подушкой, и кочует она из дома в дом, из постели в постель? Приляг со мной. Я хочу, чтобы это был ты. Я пью и курю. А еще недавно отравился какой-то наркотической дрянью и в больницу попал. Не знаю, почему пишу это здесь, но в тот момент я впервые за несколько месяцев осознал, что все еще не в порядке. Ты не пишешь мне письма, не отвечаешь на звонки, не приезжаешь. Мне тебя отпустить? А как отпустить? Во мне теперь без конца спорят две сущности, и я не знаю, которой из них должен довериться. Мне больно. Так что продолжай молчать. Ничегошеньки мне не рассказывай.

Надеюсь, тебя не беспокоят тревожные сны. Донхек».

.

la la land - city of stars

Приехать получается только в канун Рождества. Донхек едва ли не отвоевывает в кассе последний билет на единственный поезд, едущий через Ульджин и останавливающийся в нем на какие-то ничтожные семь минут. Он не думает, что задержится дома надолго, ведь скоро нужно будет возвращаться на учебу, так что берет с собой лишь минимум необходимых вещей. Поезд в Тэджон прибывает днем, так что Джемин даже соглашается Донхека проводить. Правда, как только выходит обратно на платформу за пять минут до отправления, тут же звонит своей чаги и начинает без умолку болтать, параллельно с этим улыбчиво махая Донхеку на прощание. Джемину до Сеула ехать дольше на каких-то пару часов, но он, очевидно, и не собирается; кажется, он не очень любит дом, ведь вырос в бедной семье и поступить в престижный университет у него получилось, наверное, чудом. Он мало рассказывает о родном городе, хоть и искренне признается в любви к его шумным и многолюдным улицам. У Донхека эта любовь немного другая. Нуна прямо с порога визжит от радости, как сумасшедшая, и набрасывается на Донхека с объятиями. Он роняет на пол свой скудный чемоданчик и крепко обвивает ее руками в ответ. Холод с улицы будто оставляет на спине колотые раны, и Донхек ногой толкает входную дверь, захлопывая ее и таким образом полностью окунаясь в тепло. Здесь, на первый взгляд, ничего даже не поменялось. Привычно гудит телевизор в гостиной, привычно пахнет домашней едой и ароматическими свечами, а с кухни слышится возня. Мать, конечно, не может сдержать слез, впервые за несколько месяцев видя Донхека живьем. Она обнимает его тоже, говорит, что он вырос, хотя это совершенно не так, и продолжает бесконечно рассматривать его одежду и лицо. Она выглядит забавно в своем любимом фартуке, с бигуди и одним накрашенным глазом; Донхек усмехается и отвечает почти небрежно: я тоже скучал, да ни капельки я не вырос, я нормально питаюсь, не волнуйся… Он снова отвлекается на мелочи (или не совсем мелочи), стараясь не думать о важном: вот в гостиной стоит большая живая ель, обмотанная неоновыми гирляндами, вот на столике стоит кружка остывающего кофе рядом со сложенной вдвое отцовской газетой, вот по телевизору всякие рождественские шоу с айдолами, и вот он, дом – привычный и родной. Ни капельки не чужой. – К нам, кажется, гости, – вскользь роняет мать в какой-то момент, когда Донхек ей помогает на кухне, вымывая и до блеска вытирая тарелки дрожащими от волнения и неясного страха руками. На улице кто-то громко сигналит, и Донхек вздрагивает, замирая над раковиной; похожий момент он видел в каком-то фильме, но сейчас уже и не вспомнит. – Откроешь? Донхек кивает и идет в прихожую, попутно вытирая мокрые руки бумажным полотенцем. Он думает: «Ну зачем сигналить из своей машины, если можно просто позвонить в дверь?», думает: «Какие такие гости, которые отмечают Рождество не в собственном доме?», думает: «Почему встречать иду один я? Ах, нуна, наверное, пошла переодеваться, а это надолго…»; в его голове мелькает огромное количество сумбурных мыслей, но все они исчезают, когда под тихий скрип стареньких дверных петлей Донхек попадает под стену внезапно начавшегося снега. Он даже забывает, что должен кого-то там встречать, и просто завороженно наблюдает за крупными снежинками, витающими в морозном воздухе; ну вот же он, дома, – здесь даже снег совсем другой. Донхек приваливается к дверному косяку и не сдерживает улыбки – широкой и радостной, как у ребенка. Потом только, через несколько секунд чувствует – кто-то смотрит на него пристально и молчит. У этого «кого-то» за спиной почти полностью укрытый снегом красный пикап, а чуть дальше, через дорогу – соседский дом с мигающими гирляндами на окнах. Донхек потирает еще сохранившие тепло ладони, переплетает пальцы где-то у солнечного сплетения и в какой-то момент не выдерживает – начинает плакать. Неуместно и безобразно. Упирается виском в дверной косяк, закрывает глаза и судорожно вдыхает холодный воздух, продолжая слабо-слабо улыбаться. «Все еще боишься, что мы умрем?» Минхен замирает возле машины со связкой ключей в руке. Он выглядит абсолютно здоровым и отдохнувшим, только у него пластырь на брови и сбитые костяшки пальцев. Но Донхек безошибочно видит в нем что-то незнакомое и новое. Неизведанное. Он другой, и не потому, что стал старше, серьезнее, а еще, очевидно, с кем-то подрался. Просто другой. Но по-прежнему безобразно красивый – Донхек видит отчетливо даже сквозь пелену этих дурацких слез, которые он ненавидит еще с тех дней, когда плакал над всеми своими неотправленными письмами. «Я просто надеюсь, что в таком случае ты будешь крепко держать меня за руку».