try again

у тебя были руки с затейливой картой вен, жаркий смех и короткий шрамик на подбородке. маяки смотрели на нас просительно, как сиротки, море брызгалось, будто масло на сковородке, пахло темными винами из таверн.*

Это странное фантомное ощущение человека рядом с тобой, когда кто-то нужный будто бы совсем рядом, дышит тебе в затылок, держит твою ладонь в своей, лежит у тебя на плече и вздыхает, мирно вздыхает, как сдавшийся воин, как попавший в плен солдат. Разодранный китель, прожженный сотней сигарет рукав, застиранная темно-зеленая ткань. И съеденное молью пальто поверх. Запах кофе и мяты во внутреннем кармане. Как в старых книжках, как в рассказах о войне, как в пыльных документальных фильмах с помехами и трещинами на объективе камеры, как в самых-самых страшных историях у костра, перед сном, в ворохе одеял, в домиках из подушек. Н е в ы н о с и м о. И слезы ручьями по лицу. Минхен закуривает и смеется, опершись поясницей на свой старый засыпанный снегом красный пикап, складывает руки на груди, зажимает сигарету меж замерзших потрескавшихся губ, а Донхек впервые готов ненавидеть, готов проклинать каждый момент своей жизни без него. Потому что нет, это не было легко, это не было что-то новое, это не было так, будто он двигался дальше; потому что он не. – Прости, что я без цветов, – это первое, что говорит Минхен, подойдя ближе, и смотрит исподлобья виновато, как ребенок. А Донхек сверлит заплаканным взглядом его разбитую бровь. – Здесь посреди зимы их довольно трудно достать. Донхек почему-то беззвучно смеется. Не тянет к нему руки, не пытается обнять. Просто смотрит. – Не страшно, – почти шепотом отвечает он. Дикая охота отчитать его, как непутевого ребенка. – Что с бровью уже натворил? Минхен только качает отрицательно головой, мол, давай не сейчас, и просто бросается к нему одним секундным порывом, будто сумасшедшим приливом сил, и любви, и тоски, окольцовывает руками за талию, прижимает ближе к себе и выдыхает на ухо, пока сам Донхек и вовсе забывает, что такое – дышать. Какой-то удивительно сложный процесс. Умирать и рождаться заново. – В доме расскажу.

.

Минхен здоровается с семьей Донхека как со своей собственной, обнимает всех, смеется, спрашивает о настроении и самочувствии; Донхек ни капельки не против, скорее даже наоборот – он наблюдает со стороны, привалившись к стене, и трет ладонями предплечья в надежде хоть немного согреться. Он смотрит на Минхена и смотрит, смотрит и смотрит. Это так только кажется, что он остался прежним, на самом же деле он сейчас – совсем-совсем другой. Не осталось в нем практически ничего юношеского, наивного, детского. Зрелость настигает всех. Это, конечно, нормально, ведь людям свойственно взрослеть и меняться, но Донхек скучает по Минхену прошлому. Именно по тому, который делал цветы из бумаги, шутливо отдавал честь, заигрывал с официантками в кофейнях и медсестрами в госпитале. И смотрел на Донхека как на последнее прекрасное, что осталось в мире. Как на саму красоту. Минхен оборачивается, и Донхек вздрагивает. Минхен кивком зовет его куда-то в сторону лестницы, и Донхек идет за ним. Почти взлетает по ступенькам, нагло игнорируя просьбу матери помочь с приготовлением ужина, и просто плетется в полутьме коридора – вслепую, по наитию, пытаясь схватиться за минхенову руку. Он спотыкается об угол ковра уже у самой комнаты и почти падает, но Минхен со своей потрясающей реакцией вовремя ловит его за локоть и затаскивает за собой из одной полутьмы в другую. Он оборачивается резко, и они чуть ли не сталкиваются лбами. – Прости… – испуганно вздрогнув, шепчет Донхек. Что за привычка самого себя сбивать с ног. Минхен только легко качает головой и улыбается уголком губ. Донхек смотрит на него в полутьме, замирает, зависает. Приоткрывает губы и почти плачет, потому что вдруг больно дышать, как было еще на улице. Они так и стоят на пороге, взвинченные, грустные, оба виноватые. Два года прошмыгнули мимо, как по щелчку пальцев. Но Минхен прежний. И Донхек прежний. И он смотрит на него так, как смотрел тогда, на вокзале, провожая. И снова одними губами просит: «Останься». И простота, эфемерная легкость здесь как раз-таки в том, что Минхена больше не нужно просить. Он останется. Он кладет ладонь Донхеку на щеку, поглаживает слегка шершавым большим пальцем мягкую кожу у самых нижних ресниц. Донхек прикрывает глаза и тихо смеется, уже и вовсе забывая о том, что им, наверное, нужен свет. Или к черту его? Потому что кажется, словно от минхеновых прикосновений случается все самое прекрасное – заново расцветают давно увядшие цветы, солнце показывается из-за тяжелых туч, и золотистые веснушки проступают на горящих от смущения и любви донхековых щеках. Совсем-совсем ребяческих. Да. Он не видит, но чувствует, что ресницы у него дрожат, как маленькие мотыльки. – Мне хотелось бы сказать, что я подрался, но это будет ложь, – Минхен хмыкает и обреченно вздыхает. – Меня избили. Донхека будто с ног до головы окатывает какой-то запоздалой тревогой. Дежавю. (Так вот почему он тогда ночами не спал?) – Но все в порядке, – Минхен спешит его утешить, будто это может что-то изменить. Он на миг касается пальцами испачканного пластыря и с ободрением улыбается. – Знаешь, сколько раз я в армии так получал? И похуже получал, и вообще… Донхек перехватывает его руку и снова опускает. – Знать не хочу, – шепчет он и тычется носом куда-то ему в подбородок, вздыхая. Шепот в горле застывает терпкий, колкий, болезненный. – Почему ты не звонил? – Ты же не знаешь, я не мог… – И не писал, – Донхек почти всхлипывает, поднимая на него взгляд. Таки накатывает. Вот не хотел он этих истерик, лишних вопросов, все уже в прошлом, зачем… – Почему ты не писал? …ну зачем ворошить? – Так, слушай меня, – Минхен (уже по привычке) берет его лицо в ладони и пристально смотрит ему в глаза. Не любяще, не нежно, а просто очень серьезно и пристально, а еще как-то испуганно, будто он один хранит какую-то вселенски большую тайну и сейчас собирается сообщить ее еще одному человеку. – То, что мы не могли связаться, не значило и никогда не будет значить, что я забыл о тебе, ладно? Я всегда помнил, и ты можешь не верить в это, но… Он переводит дыхание, будто на автомате опускаясь ладонями ниже, на шею. – Но главное, что я знаю, – заканчивает он и добавляет, чуть погодя: – Ладно? Донхек склоняет голову набок, смотрит с прищуром, но в итоге кивает. Ему больно – конечно, ему больно, а кому бы не было? Сумасшедшая грусть не лечится таблетками и сиропами, даже принудительной госпитализацией, даже кофе и сигаретами, даже разговорами по душам, когда смотришь на одного человека, но в его лице упорно видишь совсем другого. Зачем пытаться излечиться, заранее зная, что все твои медикаменты – плацебо? – Ладно.

.

flashback

– Ты, – Донхек тычет пальцем куда-то ему в солнечное сплетение, – меня напоил. Минхен фыркает и перехватывает его запястья, сжимая крепко, но не болезненно, чтобы Донхек не смог вырваться. Но тот не сопротивляется – только тихо пьяно смеется и практически падает на Минхена всем телом, устало шумно выдыхая. Вот так просто его разносит всего с двух бутылок грушевого сидра. – Да не поил я тебя, – деланно возмущается Минхен, кладя одну руку ему на лопатки. – Ты сам захотел. Донхек на это не отвечает – только неуклюже окольцовывает его руками, обнимая за поясницу, и прикрывает глаза, медленно проводя кончиком носа по нагрудному карману и нашивке с именем на минхеновой форме. Минхен сверлит взглядом его затылок и грустно улыбается. – Летом пахнет, – выдыхает Донхек и совсем расслабляется. Минхен зарывается пальцами в мягкие волосы на его затылке. – Я так люблю тебя. Минхен в ответ молчит – только с тоской вздыхает и качает головой, будто мысленно называя Донхека непутевым ребенком. А Донхек его не отпускает от себя ни на миллиметр – только жмется настойчиво слегка румяной щекой к его кителю и (может, Минхену послышалось) тихо всхлипывает. Плачет? – Не уезжай. – Мы уже говорили об этом, – Минхен поджимает губы. – Я не могу. Я… – Тогда пойдем спать, – обрывает его Донхек, чуть повышая голос. Он поднимает голову и смотрит на Минхена снизу вверх – пристально, по-ребячески, с какой-то всепоглощающей болью; он один так умеет; только он и больше никто. И причем это не выглядит чем-то наигранным – театром или кино. Минхен любит и ненавидит этот взгляд одновременно. – Когда спишь, жизнь не кажется такой ужасной. Минхен сдается и позволяет себя вести. Сейчас – все что угодно, лишь бы избежать разговоров о том, что скоро он уедет, скоро они перестанут быть вместе, а расстояние станет ужасной пыткой. Сейчас – от этого спасает теплота мягкого одеяла, плывущий перед глазами от усталости и алкоголя потолок, надежно сцепленные под измятой тканью руки. Донхек сначала пробует отодвинуться на самый край кровати, но его все равно как магнитом тянет обратно к Минхену – он утыкается лбом ему в лопатки и выдыхает спокойно, почти блаженно. Минхен смотрит в приоткрытое окно, за которым – ничего, кроме древесных крон, синего-синего неба и звезд, и улыбается. Наверное, если бы был выбор, он предпочел бы забыть. Ведь память никак не влияет на чувства. Чувства остаются, даже если теряют свой источник, и в этом – самое магическое их свойство. Именно поэтому Минхен считает забвение бессмысленным – оно не избавляет от боли, разве что только приглушает ее, но при этом делает необоснованной. Как можно страдать и не знать, отчего? Донхек закидывает на него руку, и Минхен ласково переплетает их пальцы. Донхек отважный – наверное, в комиксах он мог бы стать великим супергероем; он отважный, но временами от своей отважности глупый. И он уж точно не забыл бы Минхена. Даже если бы это стоило ему всего, он бы продолжил помнить, каждый день с воздухом глотая эти лезвия да осколки. Тихо посапывая, Донхек жмется к Минхену всем телом. «Я так люблю тебя». Минхен вздыхает и крепче сжимает его теплую ладонь в своей. – Я тебя тоже, – шепчет он скорее звездам. Пусть хотя бы они услышат.

.

Рождественским утром они просыпаются в одной постели, правда, полностью одетые и со съехавшим на одну сторону одеялом, и Донхек совсем не помнит, как все пришло к этому, но Минхен только в одной футболке, его волосы на подушке растрепаны, и сам он такой невозможно очаровательный, что Донхеку даже плевать на яркое зимнее солнце из окна, буквально выедающее глаза. Он снова смотрит, лежит и смотрит, приподнимается и смотрит, зевает и подавляет улыбку. Минхен во сне шмыгает носом и отворачивается от него. Вау. Они как будто настоящая семья. После ванной Донхек спускается на кухню, и все вокруг залито таким ярким светом, и так терпко пахнет корицей и апельсинами, что он даже воображает себе, будто попал в красивую детскую сказку, и его дом, вся эта еда и он сам в том числе – не более чем красивые декорации, усиливающие эффект волшебства. Но единственное волшебство сейчас наверху, ворочается в донхековой постели, и Донхек просто надеется, что никто не видел их вместе, иначе это будет сложно объяснить, даже списав все на сильное алкогольное опьянение. Несколько стопок соджу – и все вокруг размывается разноцветными праздничными бликами. Донхек как раз пьет апельсиновый сок, когда наверху в ванной начинает шуметь вода. После душа, с насквозь промокшими волосами и прилипшей к еще влажному телу футболке, Минхен предлагает Донхеку сбежать. Донхек думает, что он, должно быть, шутит, там минус пять или около того, но он совсем не шутит и решительно накидывает на плечи пальто, пока сам Донхек так и остается стоять в дверном проеме, до боли в костяшках сжимая стакан из-под сока. – Пошли, – Минхен с азартом в глазах кивает в сторону двери. – Пока никто не проснулся. Донхек сдается и кивает, быстро натягивает первый попавшийся свитер, куртку, и через каких-то пять минут они уже ныряют в согретый пикап, где стойко пахнет знакомыми сигаретами (что-то, конечно же, остается неизменным), а Минхен за все это выглядит даже самую малость виноватым и смотрит на Донхека неуверенно, прежде чем спросить: – Ты точно хочешь куда-то ехать со мной? Донхек кивает, даже не задумываясь. – Больше всего на свете.