Летний дождь: Я вернусь

Тальков сидел в просторной гостиной дачного домика Глызина и играл на синтезаторе. Алексей потягивал чёрный чай из высокой синей кружки и «листал каналы», тыча в кнопки пульта. На Игоре была мешковатая тёмно-зелёная кофта, рукава оттянуты к локтям, на ногах — голубые новенькие джинсы. Прямо за его спиной располагалось огромное окно, сквозь стёкла которого лился пряный солнечный свет, совсем не по-весеннему припекая макушку. — Что там у тебя с новым директором? Нашёл? — вдруг спросил Глызин, не отводя взгляд от экрана телевизора. — Нет ещё. С музыкантами порядок, всеми доволен. А вот с директором никак, — ненавязчиво играя какую-то успокаивающую мелодию, ответил певец. — Знаешь, мне сегодня сон приснился. Странный сон… — медлительно произнёс Алексей, — мне обычно ничего не снится, поэтому я запомнил… — И что тебе снилось? — Мне снились Егор Лейчук и Юра Кольчин, — Глызин развернулся к другу в своём крутящемся кресле, кладя пульт на колено, — помнишь поминки в том году? — Да, — глухо ответил Тальков, переставая играть. Именно здесь они встречались, на даче Глызина, вспоминая безвременно ушедшего Егора. И именно здесь в том году Игорь видел Лейчука. Но как Кольчин связан с Егором? Они виделись от силы раза два. Сны, впрочем, порой совмещали несовместимое. — В общем, слушай. Мне приснилось, что я встаю со своего дивана и выхожу в кухню. Всё происходит тут, на даче. Я наливаю себе кофе и сажусь за стол. В этот момент кто-то проскальзывает из коридора в комнату, вижу это краем глаза. Захожу, а там Егор и Юра. Они сидят за столом. И у обоих зашиты рты! А при этом идёт звук, словно они шепчут и повторяют одно и то же слово…, но я его не запомнил. Проснулся в холодном поту. — Приснится же такое, — пробормотал Тальков. Ему стало не по себе. И он искренне надеялся, что Комиссаров прав, что все странности закончатся после уничтожения фотоаппарата. А ведь именно такой фотик Игорь видел у Юры незадолго до кончины того… Ощутив, что «мистическая белиберда» стала занимать весь мозг, музыкант тряхнул головой. — И я невольно задумался: есть ли душа? Что происходит с людьми после смерти? А? — рассеянно спросил Алексей, начиная прокручиваться в кресле туда-сюда. — Есть, Лёша, есть. — Ты так уверен? — Да. Ты же знаешь, что я давно искал смысл жизни. Я много думал над тайной мироздания, — Игорь провёл пальцем по гладким клавишам, — не может быть такого, думал я, что всё имеет своё начало в каком-то примитивном объяснении. Если всё зависит только от человека, почему он не может влиять на дату своей смерти? И не может быть уверенным, что не попадёт под трамвай. Булгаков всё очень точно написал. — И что же? Рай и ад есть? — озадаченно спросил Глызин. — Я не знаю. Я такой же ищущий, как и ты. Все мы гости на этой планете. Я не могу быть уверенным, что есть «рай» и «ад» в том понимании, к которому мы привыкли. Но есть силы света и силы тьмы. Они находятся в постоянной борьбе. Они влияют на нас. Человек не может жить обособленно, он часть этой системы. И есть некие… миры, да… миры. Там обитают материи, которые недоступны нам здесь, в мире материальном. Глызин глубоко задумался. Игорю же до ужаса захотелось рассказать другу о том, что с ним не так давно приключилось, да вот понимал, что нельзя. Лёша хороший, но не поймёт. И не стоило его упрекать за это. Понять мог только Комиссаров и люди из его сферы деятельности. — Ладно, к чёрту! Пока мы живы — будем думать о жизни. Постараюсь забыть этот ночной кошмар. Давай я нарежу «Прагу» и сделаю чай? — не дожидаясь ответа, Алексей бросил пульт на столик, поднялся и вышел из комнаты. Тальков остался в одиночестве. Практически сразу он ощутил на себе чьё-то внимание. Оно исходило откуда-то сзади, будто с улицы на него кто-то смотрел. Игорь медленно повернулся. И обомлел. Действительно, прижавшим морщинистым серым лицом к оконному стеклу, незнакомая старуха улыбалась, блестя внимательными бледно-голубыми глазами. Игорь медленно поднялся и попятился спиной в сторону. Старуха улыбнулась шире и отбежала от окна. Музыкант заметил у неё за спиной большой горб, который обтягивала чёрно-жёлтая ткань платка. Через секунду старуха метнулась за угол дома и оказавшись возле второго окна, снова ткнулась в него носом, неестественно вертя глазными яблоками по кругу. Наконец, взгляд её остановился на перепуганном Талькове. Старуха снова улыбнулась и отбежала от окна. Через мгновение чья-то иссушенная рука постучала по стеклу и стало тихо. Талькову было страшно. Как и всегда при встрече с чем-то потусторонним. Он кожей чувствовал, что эта старуха уже мертва. Повинуясь какому-то нездоровому интересу, Игорь вышел в коридор, а оттуда — на улицу. Солнце ударило яркими лучами в лицо. Мужчина зажмурился. Обойдя дом, он остановился у того окна, куда только что стучала старуха. И увидел её: чёрная худая фигура стояла чуть поодаль, на широкой дачной дороге. Она ждала его. Тальков взялся рукой за низкую изгородь и перепрыгнул. Быстрым шагом двинулся в сторону старухи. Та рассмеялась и посеменила по дороге вперёд, то и дело останавливаясь и оборачиваясь на музыканта. У Талькова бурлила кровь от закипающего азарта. Он не хотел уходить, хоть и боялся. Теперь отступать было уже нельзя. Но неожиданно на дороге возникла траурная процессия. Двое мужиков несли гроб. За ними следовали человек шесть, все были облачены в чёрное. Проходя мимо процессии, Игорь посмотрел в гроб и ужаснулся: там лежала та самая старуха, что сейчас звала его за собой. Остановившись, он посмотрел вперёд, туда, где была жуткая незнакомка секунду назад. Та забиралась в колодец, взмахивая рукой и зовя собой. «Нет, это уже самоубийство» — подумал Игорь, резко разворачиваясь и уходя обратно. Он то и дело оборачивался: старуха стояла по пояс в колодце и содрогалась, наверное, от смеха. Траурная процессия донесла гроб до микроавтобуса и закрыла его крышкой. Тальков вошёл в дом Алексея и запер входную дверь. Сердце бешено стучало в груди, ладони взмокли. Стало быть, мистическая чертовщина снова прикоснулась к нему…

***

Они добежали до красного киоска, оказались на остановке, и тут же заскочили в автобус. Мармеладов, уже стоя в салоне, видел того типа, что проследовал за ними и продолжал смотреть прямо на него. — Зачем он шёл за нами? — выпалил шёпотом стоящий рядом Тёмыч, — вон же он! Пялится, будто узнал. Кто он такой? Вы знакомы? — Лично — нет. Но я знаю этих… чертей, — задумчиво ответил Егор. — Можно поаккуратнее? — недовольно произнесла сидящая молодая женщина, на которую случайно навалился Мармеладов, стоящий над ней. — Прошу простить, миледи! — тут же отозвался Егор и широко улыбнулся девице. Та цыкнула и отвернулась, сцепляя пальцы в замок на лакированной чёрной сумочке. — Так зачем же он за нами шёл, если вы не знакомы? — не отставал Касаткин. — Может, это вы знакомы? Что ты стазу на меня-то! — Но это ты сказал что-то о том, что… «это же…». Так, будто бы вы знакомы. — Я думаю, что этот парнишка работает в одной фирме, но я не уверен. Фирма так себе, скажу сразу. Потому так и среагировал. Ты, главное, матери ничего не говори. — Домой даже идти не хочу! — раздражённо произнёс Касаткин. — А надо. Веди себя, как и всегда. А я узнаю, кто этот тип. — Тебе-то это зачем? — удивлённо покосился на приятеля Артём. — Я гуманист и человеколюб! — иронично ответил Егор и добавил уже более уныло, — пошли в «Лакомку». Трубочек с кремом захотелось, аж мочи нет. Через десять минут они стояли за круглым жёлтым столом и ели пирожное, запивая его лимонадом. Касаткин выглядел ещё более расстроенным. Он быстро двигал челюстями, глядя на улицу, цветущую от весны. Егор же напряжённо думал. Прикоснулся. А дальше что? Что же будет? В своих тяжких думах он и не заметил, как в «Лакомку» вошёл высокий крепкий парень восточной наружности. У него был орлиный нос и широко расставленные чёрные глаза. Одет он был как типичный бандюган: чёрные штаны с белыми лампасами, клетчатая нелепая футболка, потёртая старая бежевая кожанка и кожаная кепка на голове. В руке он перекидывал чётки. Приблизившись к парням, положил большую ладонь на плечо Мармеладова: — Мармеладка тут! Какая встреча. Касаткин перевёл взгляд на подошедшего, переставая жевать. Егор подавился и закашлялся. Булат! Хуже не бывает! — Жрёшь всё? — небрежно спросил тем временем Бул, беря пирожное и вертя его в руке, — на мои бабки? — Нет, на свои. Булат, у меня кризис, но я всё отдам! — откашлявшись, произнёс Мармеладов. — Не заливай, сучий потрох! Ты меня два месяца динамишь! Где мои триста? Гони! — оскалив щербатые зубы, Булат крепко сжал шею парня сзади. — На следующей неделе! Вот обещаю прям! — А вот не верю, — хмыкнув, Булат прилепил пирожное к лицу Мармеладова и крепко надавил на мучное изделие, чтоб уж наверняка. Пока Егор пытался увидеть хоть что-то, кроме белого крема, Булат ощупал торс своей «жертвы» и достал из кармана заработанный за день гонорар. — Вот так! А за враньё заберу всё. Тут же рублей шестьсот, не меньше! Заглянув в конверт, Булат даже присвистнул. После спрятал бабки в карман штанов и медленно пошел на выход, посмеиваясь. — Да уж! Мастер переговоров! Мы теперь без гроша! — недовольно пробубнил Касаткин, наблюдая за тем, как Егор стирает с лица крем и тесто. — Я матери обещал нарядов купить к лету. Гадость. А остатки пастилы сожрали, продать даже нечего, — с отвращением произнёс Мармеладов и отбросил в сторону грязную салфетку. — Да уж… Диалектик. — Что ж делать? — Ну, у этого бугая ты вряд ли обратно деньги заберёшь. Дружков подключит и похоронят тебя под берёзами. Вижу только один вариант: опять торговать. Отец должен завтра вернуться от бабушки. Опять сладкого привезёт. — Хорошо, тогда до завтра. Наклеек я наделаю. Встречаемся у фонтана часа в три. Уныло ухмыльнувшись, Касаткин кивнул и вяло побрёл на выход. Егор проводил его взглядом и допил остатки лимонада.