Дни вчерашней жизни

Иоганн Вайс ненавидит терять контроль над ситуацией. Ведь за редким исключением это означает лишь одно: он – облажался. И уже не имеет значения: в мелочах или по крупному, итог в такой ситуации однозначен и до скрежета зубов предсказуем. В тот раз, что-то не так пошло с самого начала. Выслушав от Вайса новость о спасаемых партизанами немцах, Генрих закаменел лицом и уставился на друга нечитаемым взглядом. - А если я позвоню сейчас? – спросил он тоном, от которого у Иоганна пробежал по спине холодок. - Сорвешь операцию. - А если через час – стану соучастником? - Как и я, - ответил Вайс, внимательно наблюдая за реакцией бывшего друга. Генрих, чеканя шаг, прошелся по комнате, вытащил и смял в пальцах сигарету, в упор посмотрел на Иоганна и направился к телефону. У Вайса потемнело в глазах, а рука сама собой легла на кобуру. Он ошибся, думал Иоганн, ошибся. Не понял, не разглядел, не убедился. Пошел на поводу у собственных чувств и подставился. И ведь так глупо подставился! Словно школьник, возомнивший, что первая любовь, она же самая чистая и искренняя, может быть только одна и на всю жизнь. Что искренняя дружба и привязанность стоят больше чем власть, деньги и эгоизм! Пенял Зубову за его вольности с Бригиттой, за безбашенную залихватскую самоуверенность, и сам ослушался собственных советов. Ведь знал же, знал, как сильно меняет людей безнаказанность, как развращает абсолютная власть, но до конца верил, что к Генриху, его солнечному, сумасшедшему Генриху, эта зараза не пристала. Хотел верить. Но нет, прав был Зубов в своих подозрениях. Ох, как прав! Генрих крутанул диск телефона. Иоганн поднял пистолет. Он знал, что нельзя позволить этот звонок, нельзя поставить под удар всю операцию, и конечно, нельзя оставлять Генриха в живых. И себя тоже. Александр Белов не боялся смерти: ни своей, ни чужой. Ведь, в конце концов, все не так и плохо. Ему удалось многое, и даже если его не станет, останется подполье в "штабе Вали", останется Зубов с группой, который в память о павшем товарище обязательно устроит веселую жизнь и оккупационным властям, и руководству школы. А он, Белов, не только умрет, но и заберет с собой жизнь врага. Пусть только одного, но зато какого! Хорошая работа, сказал бы Бруно. Но Иоганн Вайс, эта неотъемлемая часть Александра Белова, бился и выл в его голове от безысходности. Он ненавидел себя – за то, что целится сейчас в единственно дорогого ему человека, Генриха – за то, что оказался такой двуличной подлой тварью, и всю вселенную – за чертов выбор убить или умереть. И остро жалел, что не успел сказать Генриху самого главного. Рассказать, как сильно он скучал без него сначала в Лодзи, а потом в этой Богом проклятой школе, как часто вспоминал рижское взморье, и что если бы можно было вернуться назад, то было бы – да, да, да! - Ангелика, - донесся до Иоганна ровный бархатный голос Генриха, - пригласите, пожалуйста, к телефону полковника. Пальцы Иоганна, стискивавшие пистолет, дрогнули. Генрих, обернувшись, смотрел на него абсолютно трезвым, торжествующим взглядом, словно только что выиграл в лотерею. Он и правда – выиграл, подумал тогда Вайс, все еще не веря своим ушам. И не только свою жизнь, которую совсем не ценил, но и его, Вайса. Выиграл целиком и полностью, у смерти, у безысходности, у его проклятой судьбы, у Лансдорфа, Дитриха, у всего "штаба Вали". Выиграл его душу и тело, его спокойствие, его совесть, его дружбу, его любовь – все то, что есть, было и еще будет между ними. Никогда раньше Иоганн Вайс не чувствовал такого искреннего лучистого счастья. Никогда раньше не хотел так жадно жить. - Что, не так-то просто ухлопать старого друга, а Иоганн? - ехидно осведомился Генрих, шлепнув трубкой о рычаг. – Вот теперь я тебе верю. Вайс разжал дрожащие пальцы и положил пистолет на стол. Его било дрожью, на висках выступили крупные капли испарины. Он и не заметил, как взволнованный Генрих поднес к его губам бокал с коньяком, и только стукнувшись зубами о стекло, сообразил сделать глоток. Горячая волна пробежала по венам и мягко скатилась в желудок, а мысли в голове мгновенно прояснились. - Чтоб тебя Генрих Шварцкопф! – ругнулся в сердцах Иоганн и, выхватив из рук Генриха бокал, залпом осушил его.– Тебя и твой чертов адреналин! - Ну, извини, - усмехнулся в ответ Генрих, - вы, абверовцы, чистоплотностью никогда не отличались. Должен же я был как-то проверить тебя на искренность. - На себя посмотри, - окрысился Вайс и, подумав секунду, добавил любимое словечко Зубова: - Эсес! Генрих удивленно посмотрел на него и в следующее мгновение расхохотался так искренне и заливисто, что у Вайса в первое мгновение мелькнула шальная мысль: а не сошел ли его друг с ума. Но для сумасшедшего тот вел себя вполне прилично, предметами в привидений не бросался и агрессивности не проявлял, так что на этот счет Иоганн успокоился. В глубине души Генриха он понимал и искренне восхищался его изобретательностью. Попади он сам в подобную ситуацию, ничего оригинальнее придумать бы не смог. Но тот ужас, что охватил его при осознании возможного провала, давал о себе знать, поэтому выпустить его наружу, пусть даже в виде ругани и гнева, было жизненно необходимо. Отсмеявшись свое Генрих уставился на Иоганна своими невозможно зелеными глазами и произнес: - Я тоже по тебе скучал. Иоганн не помнил, как преодолел разделявшее их расстояние, как впился непослушными пальцами в китель Генриха и дрожащими губами – в его губы. Здравый смысл слабо вопил на грани сознания, требуя взять себя в руки, но голову наполнила блаженная легкость и собраться с мыслями не получалось. Никогда еще со времен Риги Иоганн Вайс не поддавался так беспечно своим ощущениям и никогда не был так близок к безумию. Он жадно целовал Генриха, запустив пальцы в его белокурые волосы, бессовестно прижимался к нему, наглядно демонстрируя доказательства собственного возбуждения, чувствуя, как наливается ответной реакцией чужое естество. Ошалевший Генрих целовал его в ответ, отчаянно и нервно, словно голодный, добравшийся, наконец, до заветного куска хлеба, и старающийся скорее утолить терзавшее его вожделение. Его руки слепо шарили по спине Иоганна, стискивая его китель, сжимая в объятиях гибкое тело, бесстыдно опускаясь на вайсовы ягодицы. Оторвавшись на минуту глотнуть свежего воздуха, он заглянул в шалые глаза Иоганна. Вайс, загнанно дыша, сгреб в кулак волосы на его затылке и снова потянулся за поцелуем не думая, да и не желая останавливаться. Словно вся скопившаяся за прошедшие два года тоска, все неудовлетворение, которое он тщательно прятал, по капле выдавливая из памяти, вырвались, наконец, на волю, сметя тщательно выстроенные барьеры. - Ты же не…, - не удержался от подколки Генрих, трогая пальцами припухшие иоганновы губы. - Не с тобой, - смущенно признался Вайс, поцеловав для убедительности выемку на его ладони. То ли от признания, то ли от этой незамысловатой ласки Генрих на мгновение застыл на месте, и словно что-то решив для себя самого, сгреб его в объятия и притиснул к стене. Чужая ладонь властно легла Вайсу между ног, аккуратно погладив спрятанное тканью естество. Иоганн прерывисто вздохнул, и шалея от собственной наглости, двинул бедрами, показывая свою готовность. Трясущимися от нетерпения пальцами Генрих на удивление сноровисто расстегнул китель Иоганна, задрал рубашку, выпростал майку из-под ремня его брюк. Вайс прикусил губу в попытках сдержать непрошенный стон, чувствуя как теплые, слегка шершавые ладони легли на оголенную кожу. - Сейчас, - шептал Генрих ему на ухо, зацеловывая обнаженную шею, - подожди. Сейчас все будет. Чуть не сорвав пряжку, он распутал ремень на брюках Иоганна и вжикнул молнией. И в следующую минуту его пальцы проскользнули под резинку трусов и осторожно сжали истекающий смазкой член. Забывший как дышать Иоганн всхлипнул, стоило Генриху лишь слегка двинуть кистью. Он вцепился мертвой хваткой в его предплечья, словно в поисках опоры и настойчиво потерся об его руку. Генрих плотнее прижался к нему, растолкав его ноги в стороны, и снова впился в его губы поцелуем, двигая рукой в такт собственному дыханию. Закатив глаза, Вайс чувствовал, как предательски подгибаются колени от зарождающейся в глубине тела волны удовольствия. Где-то на грани сознания роились смутные мысли о том, что Генрих, старающийся для его, иоганнова удовольствия, совершенно забыл о себе, хотя и был возбужден не меньше Иоганна. И пусть он об этом не думает, ему Иоганну, стоит проявить дружеское участие и самому позаботиться о нуждах своего друга. Иоганн с трудом отцепил пальцы от одежды Генриха и медленно, не очень уверено протиснул руку между телами. Повел ладонью по внушительному бугру и несмело дернул язычок молнии. Генрих застыл от неожиданности, и даже кулак на члене Вайса разжал, не веря своим ощущениям. Смущенный Иоганн почувствовал, как предательски заалели щеки. Ласкать чужую промежность, более того, трогать чужой член, пусть даже и скрытый под тонкой тканью белья было для него определенно новым опытом. Но ведь это же Генрих, думал он, Генрих, от одной мысли о котором Вайса скручивало неуместное желание. Генрих, думать о котором всегда было так опасно, но так соблазнительно. - Стой, погоди, - пробормотал Генрих, и слегка отстранившись от Иоганна, перехватил его ладонь. Приспустил его брюки вместе с бельем, расстегнул собственные, и, сцепив пальцы с пальцами Вайса, обхватил оба члена разом. У Иоганна потемнело в глазах и спустя пару неловких движений, он кончил, отметив краем сознания, что Генриху также много времени не понадобилось. Не обращая внимания на теплое вязкое семя на руках, он прижался к Иоганну, уткнувшись носом в плечо. Вайс чувствовал кожей его неровное дыхание, гладил свободной рукой по белокурой разлохмаченной голове и пытался сосредоточиться. Ожидаемый телефонный звонок раздался неожиданно. Генрих дернулся, словно просыпаясь от долгого тяжкого сна, и нехотя оторвался от Иоганна. - Подойди, - велел ему Вайс. - И ты снова будешь целиться в меня из пистолета? – язвительно поинтересовался Генрих, доставая носовой платок, чтобы вытереть испачканную руку. - Нет, - Иоганн прислушался к себе и удовлетворенно кивнул. – Теперь нет! Ни теперь, ни когда-либо еще, мысленно добавил Александр Белов. Он больше никогда не поднимет на Генриха оружия. Чтобы ни случилось, как бы ни повернулись события, он не станет. Он найдет, он обязательно придумает что-нибудь, что поможет ему, им обоим. Всклоченный Генрих, спешно поправляя одежду, направился к телефону. Позже, много позже, валяясь раненным в том же треклятом номере, Иоганн смотрел на Генриха, спящего рядом с ним на кушетке, и думал, что его маленькая война наконец-то закончилась. И будь он проклят, если когда-нибудь станет жалеть об этом.