Золото и Сталь

      Ночь прошла спокойно, и только под утро ясно стало, что двое из дозора не вернулись. Тревога закралась в сердца — неужто так близко враг? В самом сердце княжества разгуливает, ничего не страшась. Тел так и не нашли, только пятна крови пролитой на земле остались.       — Может зверь какой? — предложил кто-то.       — Да какой же зверь мог двоих здоровых мужиков уложить, да ещё и так тихо тела унести, что никто не заметил? Как пить дать, лазутчики. По пятам идут, днём прячутся, а по ночам вот выползать стали.       — Надо бы лес прочесать, их не может быть много.       — Нет, — отрезал Борич. — Мы на войне, и она только началась — некогда павших считать. Всем держать ухо востро! Выдвигаемся!       Кто-то хотел возразить, да ему быстро рот закрыли — сотник прав, нужно до города добраться и выступать против главных сил врага. Лагерь собирался своим чередом, но каждый время от времени беспокойно поглядывал в сторону деревьев, то ли опасаясь вражью стрелу поймать, то ли пытаясь разглядеть кого в чаще леса. Так и ехали дальше в напряжённом молчании, настороженно наблюдая, чтобы не пропал ещё кто-то.       Заночевать пришлось на просторной поляне в самой гуще леса — плохое место, с любой стороны можно атаковать, спрятавшись под сенью вековых дубов да вязов. Пока солнце ещё не село, умелые охотники разбрелись по окрестностям небольшими группками, чтобы свежего мяса добыть. К Златояре в отряд, как на зло, Сорока увязался. Она скривила недовольную мину, но промолчала. А тому только того и надо, чтоб она разозлилась да опростоволосилась, чтобы потом новую байку сложить и каждому рассказывать, что бабе оружие давать нельзя, разве что нож кухонный.       Злате это не нравилось, ни сам Сорока, ни его трескотня постоянная. Она привыкла в тишине охотиться, а тут…       — Вдовушка та, уж какая добрая… за пазухой доброты столько, что никаких рук не хватит!       — Может, подскажешь, где она живёт, а-ну как и со мною добротой поделится? — посмеивался молодчик рядом с ним.       — Да куда тебе, зелёному, с нею совладать. Ей мужик нужен, а ты…       Злата уже в который раз на них шикнула, а им как с гуся вода, всё хохочут. Тогда уж она и не выдержала:       — Сорока! — прорычала, — ты пожрать сегодня хочешь?       — Знамо дело, хочу, — усмехнулся, будто не видел, что она злится.       — Тогда рот свой закрой и дай мне хоть несколько зайцев поймать. Всю дичь распугал уже!       Тут уж и дружинник вспылил. Лицо его злобой исказилось, схватил Злату за грудки, зашипел сквозь зубы, не отводя от неё взгляда:       — Радогор, научи свою бабу старших уважать и язык за зубами держать, иначе я сам научу.       Тот лишь молча перехватил руку дружинника за запястье, заставляя отпустить Злату и перестать собачиться на пустом месте. В тот недолгий миг, пока Сорока раздумывал, Злата вывернулась из его рук и метнулась в чащу, на ходу лук натягивая. Никто не мог понять, что её вдруг дёрнуло. Почти сразу оттуда же донёсся истошный рёв раненного кабана. Мужики переглянулись удивлённо и помчались на звук, даже Сорока забеспокоился, девка-то мелкая, матёрый боров ведь порвёт и не заметит. Он-то ей зла не желал, только поддеть хотел, позлить да подшутить.       С полсотни саженей пришлось пробежать им, прежде чем нашли они Злату, с окровавленным ножом над тушей издыхающего зверя.       — Ишь, прыткая… — выдохнул кто-то оторопело.       — Видишь, Сорока, как полезно иногда замолчать и прислушаться, — усмехнулась гордо, выдёргивая свою стрелу из правого бока борова. — Чего смотрите, охотнички? Палку найдите, надо его в лагерь отнести.       Мужики и чего молвить не знали. Все, кроме Радогора, думали, что это трёп пустой, будто Злата в промысле мастерица, а тут вон как обернулось — когда никто и ухом не повёл, она не только услышала борова, ещё и уложила его сама. Теперь про Златояру с уважением заговорили, одобрительный шепоток за спиной прямо душу грел — наконец-то она там, где её умения оценят, а не осуждать станут.       А утренний туман нерадостную весть принёс — снова дозорных не досчитались, и опять только пятна кровавые на траве. Следов же не разобрать, столько людей по тому месту прошло.       На следующую ночёвку Борич уже дозоры по три-четыре человека расставил, причём так, чтобы в каждом хоть один опытный воин был. Да и остальные спать не спешили, до Новгорода всего день пути оставался, там уж и отоспаться можно будет. Златояре предстояло после полуночи в дозор заступать, поэтому она устроилась у корней раскидистого дуба, чтоб хоть немного вздремнуть. Уже чувствуя, что сон понемногу подступает, она наблюдала за Радогором. Весь день он беспокойным был, неразговорчивым, всё оглядывался, прислушивался к каждому шороху за деревьями. Даже теперь сидел у костра, вроде говорил с кем-то, а сам всё в темноту вглядывался с тревогой.       Только Злата глаза прикрыла, как её кто-то за руку схватил и рывком на ноги поставил.       — Радогор? Что ты делаешь?       — Идём, — бросил коротко и повёл её туда, где деревья ближе всего друг к другу теснились. Огонь от костров едва-едва темноту ночную там рассеивал.       — Куда ты меня тащишь? — пыталась возмущаться Злата, только ведь уснуть удалось.       — Зайцев на живца ловить…       — Чего? Ночью, зайцев? Они ж на живца не…       — Ещё как ловятся, сейчас покажу.       Радогор прижал её спиной к жёсткой коре дерева, так резко и грубо, что даже больно стало. Впился в губы сладко, по телу дрожь разошлась — вот же вздумалось ему.       — Погоди, нас же… услышать могут, — выдохнула между поцелуями.       — А ты веди себя тихо, и никто не заметит, — он уже опустился губами к её шее, ворот рубахи покорно под его пальцами распустился. — Я люблю тебя, слышишь? Слышишь?       В отблеске костра Злата поймала его взгляд, да не увидела в нём ни страсти, ни игривости, только холодное спокойствие. Тогда и поняла, что совсем для другого он её сюда привёл — «зайцы»… Прислушалась. Изо всех сил постаралась забыть про его руки, что скользили так соблазнительно по телу, не чувствовать его горячего дыхания на коже. Вдруг заметила, что он нарочно наклонился так, чтоб она через его плечо смотреть могла и дыхание его почти бесшумно, лишь для того, чтоб она услышала — шорох шагах в десяти, смешок сдавленный, шаг осторожный. Всмотрелась в темноту из-под опущенных ресниц — точно, заглотили наживку.       — Я хочу подарить тебе сыновей, — почти простонала, — двоих, нет, троих. Воинами станут. Ты ведь подаришь им мечи?       — Для начала ножей хватит… — Радогор положил её руку на рукоять своего ножа, ножку златину поднял повыше, чтоб до её ножа, в сапоге спрятанного, дотянуться.       «Зайцы» же варяжские уже совсем близко к ним подобрались. Злата до боли вдавила четыре ноготка в правое плечо мужа, показывая, где враг и в скольких шагах прячется, сама же нацелилась в того, что за его левым плечом остановился. Кивнула едва заметно, и два ножа со свистом сорвались с рук. Один угодил в шею, другой около сердца вонзился. Варяг с густой бородой рухнул замертво, другой хрипя хватался за рану на шее, откуда тугой струёй била кровь. Чуть в отдалении зашуршали испуганно торопливые шаги. Третий нож полетел наугад, только звуком ведомый. Кто-то вскрикнул от боли, на землю упал. От лагеря туда уже спешил Борич с огнём и парой дружинников.       — Что у вас тут?       — Зайцев варяжских не желаете? — улыбнулся Радогор, указывая на пару трупов. — Там ещё один, — кивнул в сторону, откуда вскрик слышался.       Злата повела дружинников на звук. Из зарослей орешника послышались возмущённые крики, а минутой позже на свет вытащили… девчонку, лет шестнадцати. В глазах злоба полыхает, кровь из раны на ноге хлещет, а ей будто нипочем, шипит, вырывается, ругательствами на своем языке сыплет — дикая кошка, не иначе. Вывели её к кострам, руки за спиной связали, соратников рядом с ней положили.       Она от того ещё пуще взъярилась:       — Вам меня не сломать! Я не боюсь смерти! Нас ведёт Один, и он уже ждёт меня в чертогах Вальхаллы!       — Ух ты! Гляди-ка, как по-нашему шпарит! — подошёл ближе Сорока. Окинул взглядом варяжку, светлые, почти белые волосы со лба её осторожно откинул, в глаза голубые заглянул. — Подождёт твой Один. Расскажи сначала, ты откуда шустрая такая?       — Готланд.       — А язык где выучила? — обманчиво мягко спрашивал.       Отвернулась, бормоча что-то гневно. Сорока долго ждать не стал, протянул руку и прямо на рану её пальцами надавил, заставляя девочку взвыть от боли. У Златы аж сердце сжалось от такого зрелища. Она рванулась было вперёд, да Радогор её крепко за руку держал, знал, как Сорока с пленными разговаривает, знал, что не по нраву ей такое придётся.       — Я всегда его знала! — чуть ли не заплакала варяжка. — Мать из ваших краёв была.       — Ага, значит, батюшка её рабыней украл…       — Он любил её!       — Ну конечно, я тебе тоже такую любовь показать могу, хочешь? — та скривилась презрительно. — Сколько вас здесь?       — Тысячи! — оскалилась насмешливо.       Сорока ещё сильнее её ногу сжал, чтоб не зарывалась.       — В этом лесу вас сколько? — уже жёстче повторил дружинник, не давая отдышаться от боли.       — Трое! — не выдержала. — Нас только трое было!       — Вот и умница, — ухмыльнулся он в ответ, вытирая кровь с руки об её же рубаху.       Девчонка снова отвернулась, выплюнула какое-то проклятье на своем.       — Что делать с ней, сотник?       Борич задумался ненадолго:       — До города всего день пути остался, а она много чего знать может. Горану отдадим, он у нас мастер… спрашивать. И рану ей перевяжите, а то не довезём.       Златояра тут же вызвалась помочь, невмоготу ей было смотреть, как девочка на глазах бледнеет, того и гляди кровью истечёт. Отыскала в мешке заплечном нитки да травы, что заранее припасла. Вскипятила немного воды, несколько веточек зверобоя туда бросила, повязки подготовила. Пленницу уже в одну из палаток перенесли, чтоб поменьше видела да слышала. Злата попросила одного из Ладожских ребят пособить. Варяжка, только их увидела, попыталась в дальний угол палатки забиться.       «Ну вот, Сороке дерзко в глаза смотрела, а меня боится», — усмехнулась про себя Злата.       — Не бойся, я только подлатаю тебя, — постаралась успокоить её.       — А этот зачем здесь? — кивнула на парня.       — Тебе рану зашить придется, будет больно, он тебя подержит, чтобы я все сделать смогла.       — Ни к чему это, мне ведь все равно не жить, — понурилась.       — А это уже богам решать, будешь себя смирно вести, глядишь и пощадят. Тебя как зовут?       — Хилгрит.       — Я Златояра, а это Гордей. Откинься чуть, нужно штаны с тебя снять.       Девчонка опасливо на парня покосилась, головой покачала.       — Тогда разрезать придётся, других тебе никто не даст, ну так как?       Хилгрит нехотя отклонилась назад, позволяя ослабить завязки на поясе, на щеках её румянец заиграл.       «Вот же… с оружием по лесу бегать да людей убивать не стыдно ей, а как ножки голые показать — смущается».       Рана неглубокой оказалась. Все время пока Злата ее промывала, да стежками мелкими стягивала, девочка шипела сквозь зубы, морщилась, но терпела, ни разу не вскрикнула, сильной показаться хотела.       Долго Златояра с варяжкой возилась, Борич уже вместо неё кого-то другого в дозор назначил. Ей бы на радостях свернуться калачиком где-то, отдохнуть, да сон не шёл. Перед глазами всё стоял образ варяга, молодого парня, которому её нож в шею угодил. Никогда ей не забыть теперь страха в глазах его, того, как он из последних сил за жизнь цеплялся. Сможет ли она когда-то простить себя за это?       Она сидела у костра и слепо смотрела в огонь, очнулась, когда Радогор ей плечи шкуркой волчьей накрыл, ночь прохладная выдалась.       — Выпей, полегчает, — сказал, протягивая ей мех с медовухой, — первая кровь всегда нелегко даётся.       — Борич увидит — на кол посадит, ты где это взял?       — У тех ребят нашёл, — кивнул он куда-то в сторону, — пей.       Она сделала пару глотков, хмель теплом по груди растёкся, да только легче не стало.       — Почему так тошно-то? Почему я себя грязной чувствую?       — Говорил же, что это совсем другое дело, чем оленей стрелять. Не послушала. Теперь уж обратной дороги нет, — проговорил Радогор грустно, за плечи обнимая. — Не думай об этом. Они хотели тебя убить, теперь их нет, а ты жива, медовуху вон пьёшь. В бою важна только твоя жизнь, забудь, что они тоже люди, у врагов нет лица, они — только меч, направленный тебе в сердце. Не убьёшь ты — убьют тебя. Большего знать и не нужно.       Все одно тяжело это принять. Вот она говорила с этой Хилгрит, лечила её. Обычная ведь девочка — могла же замуж выйти, детей растить, и что её на войну потянуло? Жить бы да радоваться, а теперь кто знает что с ней будет, вернется ли когда домой. Так ведь и сама Злата сталь в руки взяла, убийцей вот стала. Тяжко все это, так сразу в голове и не уложить. Усмехнулась вдруг:       — Зайцев, значит… на живца… Как только придумал такое?       — Редкий воин упустит возможность убить врага, вот и они не хотели. А зайцы потому что уши длинные, чтобы подслушивать, и ноги быстрые, чтоб не поймали. Только и на резвого зайца силки найдутся.       — А если бы они из лука нас убить решили?       — Я тебя так поставил, что попали бы только в меня, ты бы тогда шум подняла, и их бы всё равно поймали.       — Предупредил бы хоть. Я-то уж подумала…       — Боялся, что выдашь нас раньше времени. Ну, не хмурься, как до города доберёмся, непременно продолжим, обещаю, — прижал её к себе еще крепче, чтобы и самому успокоиться. Целый день ему потребовался, чтобы решиться на такую ловушку, самым дорогим рискнуть.       Злата улыбнулась, так тепло было от того, что он рядом, так спокойно. Да островок спокойствия рухнул в один миг.       — Пойду наведаюсь к нашей гостье, — послышался голос Сороки от другого костра.       — Эй, ты куда собрался? — окликнула его Злата, у самого входа в палатку, куда пленницу бросили.       — Хочу поближе познакомиться, а-ну как любовь… — осклабился дружинник.       — Не смей! — вскочила с места, дорогу ему преграждая. — Одно дело в плен взять, другое — надругаться. Она же девочка совсем!       — Злата, не лезь в это! — подоспел Радогор, да она отступать не собиралась.       — Не позволю…       — Гляньте-ка кого защищать бросилась! — презрительно усмехнулся дружинник. — Эта шельма со своими дружками четверых наших положила! Да это меньшее, чего она заслужила. Может, ей даже понравится…       — Что за шум опять? — Борич только задремать успел и смотрел теперь недовольно на нарушителей покоя.       — Да я вот проверить хотел, как наша «зайка» себя чувствует, поговорить с ней… по душам, — по одному взгляду ясно было, как он говорить с ней вздумал.       — И ты это позволишь, Борич? — бросилась Злата к сотнику.       — Они наших девок не жалеют, с чего бы нам иначе поступать…       — Да разве ж можно так? — продолжала возмущаться Злата, когда Радогор уже оттаскивал её в сторону.       — Она — враг, Златояра! Встанешь на её сторону — рядом с ней окажешься, — прошипел Борич ей прямо в лицо. А потом обернулся к мужикам, что тоже на шум собрались. — Если кто покалечит девку — отрежу самое дорогое.       — Это ж как же мне тогда байки рассказывать? — притворно испугался Сорока и с хохотом скрылся в палатке.       — Говорил же, зря с нами пошла, — сотник потёр чело устало и пошёл в дальний конец лагеря, в надежде хоть немного поспать.       Злате же совсем не до сна было, куда бы ни пошла, всюду слышны были отчаянные крики Хилгрит, которую так запросто на поругание отдали. А как увидела снова довольную рожу дружинника, так тошнота к горлу подкатила — мерзость какая.       — Ну что волком смотришь? — оскалился он на неё.       — Сорока, прекрати, — громыхнул Радогор.       — А что? Она ж нас теперь зверьём считает!       — А вы зверьё и есть, — зарычала Злата.       — Привыкай, ты теперь тоже одна из нас. И это не сказка про витязей в блестящих шлемах — это война! А чтобы легче привыкалось, хочешь, расскажу, с каким зверем ты сама ложе делишь? — Злата услышала недовольный рык мужа за спиной. — Ты ведь слышала сказ, как наш десяток обоз хазарский однажды перехватил? По глазам вижу, что слышала. А знаешь ли, как на самом деле всё было?       — Тихон! — в голосе Радогора слышались предостережение и беспокойство. По спине Златы противный холодок пробежал, в глазах дружинника, будто ничего человеческого не осталось. На неё смотрел зверь, который усладу находит, лишь когда боль причиняет.       — Он рассказал тебе, небось, что мы охрану тихонько перебили, боярыню ихнюю в шатре нашли, а потом отдали её за выкуп, так? А то как мы всем отрядом служанок той боярыни драли он тоже тебе поведал? Скольких ты тогда отходил, а, Радогор? Скольким потом глотку перерезал? — неприглядная правда ледяной водой душу окатила. Злата руки в кулаки сжала, только чтоб не дрожали. — Так что нечего меня в жестокости винить, мы все здесь такие. И больше никогда не смей становиться между мной и подобной тварью, ибо правильно Борич сказал — наших они не жалеют. А тот, кого ты назвал, брат, — лицо Сороки вдруг потеряло всякое выражение, в глазах, будто весь свет померк, — нет того человека давно. Умер он у сожжённой деревни, восемь лет назад.       Будто громом поражённая, Злата и слова вымолвить не могла. Понимала ведь, что люди везде одинаковые, не бывает так, что только враги бесчинства творят. Да только осознать, что самый близкий человек ничем не лучше тех врагов, было сродни ножу в сердце — больно, тошно, да никак не исправить этого. Так и бродила вокруг лагеря до самого утра. Потом молча коня своего оседлала и одной из первых в путь двинулась. На Радогора не взглянула даже.       Он поравнялся с ней спустя час или больше пути, долго ехал в молчании.       — Осуждаешь, — не спросил даже, и так ясно.       — Нет. Просто понять не могу, — как ни старалась, а злиться на него Злата не могла. Она его совсем другим знала, а прошлое… пусть там и остаётся.       — Ещё поймёшь. Когда узнаешь, как они с нашими людьми поступают, увидишь, как твоих братьев по оружию режут, как скот, и сама отомстить захочешь, попрать врага любым способом, видеть, как он умирает в муках за всё, что сотворил.       — Но ведь я тогда стану таким же «врагом», зверем, не лучше других.       — И я для тебя зверь, стало быть?       — Нет, — улыбнулась тепло, — ты — мой муж, а потому лучше прочих.       Радогор дотянулся и сжал её ручку в своей тёплой ладони, а большего и не надо было.       Мимо них проехал Сорока, и Злата не сдержалась, чтоб не одарить его злобным взглядом.       — А на него серчай, — молвил Радогор, видя ненависть в её глазах. — У него есть все причины варягов ненавидеть.       — И какие же?       — Он никому этого не расскажет, да и мне поведал, только изрядно захмелевши. Он на самом деле — плотник, в устье Волхова жил раньше. Счастливо жил — жена-красавица, сын, года два отроду. Однажды поехал он на ярмарку, ремесло своё продавать, а вернулся — нет деревни. Кому спастись удалось, сказывали, что варяги налетели. Кого убили, кого в неволю забрали. А с женой его поступили в разы хуже, чем он вчера с той девчонкой. Что-то и впрямь умерло в нём в тот день, одна жестокость в душе осталась. Потому он в дружину и пошёл, потому и жив до сих пор. А горе, что не покидает его с тех пор ни на день, за байками да прибаутками прячет.