Однажды в племени Теней

Хвоя весело вошла в ученическую палатку и окликнула Овечку:  — Подымайся, соня! Сегодня у нас охота. Овечка не отвечала. — Эй… Та подняла голову. Хвоя увидела в глазах такое болезненное равнодушие, что слегка отшатнулась.  — Теперь уже не важно, — глухо сказала Овечка, — я больше не хочу быть воительницей. Кошка, скрипнув зубами, попыталась рассмешить ее:  — Думаешь, раз Лисонька теряет половину трав по дороге в лагерь, так это ты — посланница Звездного Племени? Овечка не хотела ни с кем разговаривать, но ответила, чтобы не вводить наставницу в заблуждение:  — Я и целительницей не стану. Отправьте меня к старейшинам. Доживать. Хвоя неловко пожала плечами, глядя на этого, в общем-то, котенка, уверенного в своей скорой смерти.  — Дорога открыта. Если не хочешь быть нормальным членом Племени Теней, никто тебя не держит. От их разговора проснулась Дождинка, но не вмешивалась, плохо притворяясь спящей.  — Выйдем, Овечка, — скорее приказала, чем попросила Хвоя. — Что я тебе говорила в первую тренировку? Овечка не двинулась с места. Потом набрала в грудь побольше воздуха и стала вяло доказывать свою непонятную, ей одной осознаваемую, правоту.  — Я ущербна. Не могу бегать… Ума не приложу, что я такого рассказываю, что Дождинка не имеет право знать об этом? Моя мама покончила жизнь прыжком со скалы, значит, она ничего не чувствовала к детям. Медногривка выкормила нас, чтобы вызвать чувства в Полосаче. Полосач притворяется добрым. Тигрик вроде бы должен мне свою заботу и старается ободрить, но я вижу, как он ко мне относится. Среброзвезду наплевать, одной кошкой больше, одной меньше. Зачем притворяться, что я ничем не отличаюсь от остальных? Хвоя чувствовала ее горе так ясно, словно сама собралась прощаться с жизнью. Поэтому, очевидно, решила ее задеть:  — С предводителем об этом говори, на что ему там наплевать. Клещей у старейшин вылавливать будешь всю жизнь?.. Только сама не сигай с обрыва, пожалуйста. Это показалось Овечке довольно привлекательным. Раз — и ты в Звездном Племени. И умеешь бегать, как нормальные коты. И мама рядом, пусть даже она не любит Овечку. Она уронила голову на подстилку, чувствуя запах довольно грязного уже мха. Поменять? А зачем?.. Зачем здесь Овечка? На нее снова навалился тяжелый сон, мутный и мрачный, как толща грязной воды. Сон растаял, и внутри у Овечки снова звенела боль и тяжесть. Над ней стояла Дождинка — слегка похожая окрасом. Только белая шерсть у этой ученицы была густой и роскошной, а лапы — длинными, со скрытой в красоте мощью.  — Ну, чего ты? — С мучительной неловкостью спросила Дождинка. — Нельзя же сдаваться, Овечка… ты… ты завидуешь нам, да? Тем, кто… обычный.  — Да, — коротко выдохнула Овечка, — раньше было так. Не надо утешать меня. Я уже знающая свою норку мышка. Дождинка мялась, не думая уходить, а вопрос «может, прогнать?» упирался в один ответ: «зачем?». Да, зачем? Пусть философствует. Пусть пробуждает любовь к жизни в обездоленной кошечке. Может, что-нибудь пробудит.  — Что ты хочешь мне рассказать, а? — С неожиданной резкостью спросила Овечка и села, задрав голову, чтобы смотреть на Дождинку не настолько снизу вверх. — Что мама — Заряница — меня любила? И прыгнула с обрыва так… потому что попрыгать захотелось? Так в это никто не поверил бы. Что Тигрик, Хвоя и Среброзвезд меня всегда поддержат? Твой Среброзвезд — дурень, котенок! Что в итоге я стану воительницей? А ты посмотри на мои лапы и на свои! Все было зря, понимаешь?! Зря! Хотя — где тебе понять! Дождинка обожгла оскалившуюся Овечку взглядом ярко-голубых глаз и выскочила из палатки. Оставшаяся в одиночестве кошка — как она думала, в одиночестве — увидела Тигрика, затаившегося в самом углу палатки. Тот быстро вышел — тоже. Овечка зашипела ему вслед.