Однажды в племени Теней

      Кажется, Овечка уже просто потеряла способность чувствовать. Она лежала на сырой подстилке, которую уж пару дней как пора менять, положив подбородок на лапы. Тигренок не возвращался, Дождинка один раз заглянула в палатку и тут же ушла, ни разу не посмотрев на Овечку.       Овечка лежала; в голове у нее была позванивающая тишина и пустота, в какой-то мере даже приятная. Она больше не спала, да и не чувствовала потребности в сне. Забываться им невозможно всегда, особенно если в мышцах, уже почти привыкшим к постоянным тренировкам, гудит нерастраченная энергия. И хочется встать, куда-то пойти, что-то сделать, может быть, даже пробежаться… Вдохнуть тепло… Вот только Падающие Листья перевалили за половину, и впереди бесконечная снежная зима, ослепительно-белый тоннель, когда воздух, по рассказам старших, настолько холоден, что можно им обжечься. И уже сейчас ветер озлобленно гладит против шерсти, приходится продираться сквозь этот ветер, листья сгнили и стали скользкой бурой массой под лапами. Мыши костлявы, и Овечка отстранено сопереживала мышам: их норки вообще ничто по сравнению с палатками. Как же холодно им.       Поэтому Овечка забыла, что на свете есть что-то, кроме отвердевшей подстилки, кроме замерзших лап и скованной неподвижности во всем теле. Это не было сном. Это не было бодрствованием. В таком состоянии хорошо думать, а еще лучше — не думать. Говорить нельзя, чтобы не разрушить прозрачные стены, отделяющие тебя от остального мира.       На лагерь кинулась ночь. Пришла после тренировки, а может, после охоты или патруля, Дождинка, шарахнулась от мертвого взгляда Овечкиных глаз и улеглась в самом дальнем углу. Пришел Тигренок, но Овечка упустила этот момент и заметила брата уже лежащим почти на обычном месте, справа от нее, только гораздо дальше, чем обычно. Овечка очнулась, когда стало беспросветно темно, а оба ученика посапывали в своих углах. Почти мирная картина глубокой ночи, идущая в совершенный диссонанс с ее состоянием. Теперь кошка ощутила себя пустой, действительно, по словам Полосача, «обездоленной», внутри осталась лишь глухая досада и какое-то не к месту житейское, говорливое любопытство: и как она выкрутится? и что будет дальше? а будет ли дальше?       Со второй попытки Овечка встала. Она запоздало поняла, что лежала так с раннего утра, что затекли передние лапы, на которые была опущена голова, что почему-то болит спина. А впрочем, у Овечки, точно у дряхлой старейшины, каждый день что-то болит; кажется, Звездное Племя, определяя судьбу, вдобавок к сиротству отсыпало ей щедрую горсть крупных несчастий и ежедневных проблем. Это просто великолепно с его стороны. И с маминой.       Она прошествовала, хромая на все четыре лапы, к выходу из лагеря. Его охраняла Сосноликая, взглянувшая на Овечку с плохо скрытым опасением.  — Куда! — Преградила ей путь дежурная. — На ночь глядя! Иди, спи, из-за недосыпа и вертишь свои проблемы. Овечка нервно переступила лапами:  — Сосноликая, мне надо на поганое место…  — Слушай, ну ты и врушка. В лагере же есть выход. Спокойной ночи.  — Там выход… подниматься надо. Сама знаешь. Мне трудно… вверх. Сосноликая, кажется, стушевалась и слегка отодвинулась, давая проход:  — Не вернешься через необходимое время — я рассказываю Хвое! Овечка протиснулась мимо, вдумалась в слова и вновь ощутила, как хлещет злоба, запасы которой, казалось, давно истощились и сошли на нет. Она обернулась и едва ли не прорычала:  — А если у меня с животом проблемы? А если я съела несвежую мышь?! Следите за учениками, конечно, но должны же быть и границы разумного! А пока будешь рассказывать моей наставнице, в наш лагерь придет Грозовое Племя и перегрызет всем горлышки! Почему ты, вообще, еще не в детской, если скоро тебе рожать котят!       Овечка ощутила совсем детскую обиду, удивилась себе, а потом вспомнила, что почти котенок — и ощутила, что окончательно сбрендила с ума.       Она шла на утес. Не чтобы сброситься с него, это казалось все-таки диким, нет. Она надеялась увидеть тень своей матери, только жалкую тень, может быть, вспомнить, какой она, Заряница, была.       Овечка хотела сохранить себя. Она, как нормальная кошка, как нормальная маленькая ученица, успела полюбить жизнь, болезненно привязаться к ней, научиться переносить мелкие неудачи. Но куда деться от крупных, которые грозят растерзать, сравнять с землей, привести к обрыву, чтобы продолжить злосчастную цепь? Что может спасти Овечку, если она и вправду не станет воительницей, а существование среди старейшин жизнью не признает вовсе?       Овечка не видела выхода. Но хотела выжить. Пусть даже такой: некрасивой, печальной и неспособной, в целом, ни к чему. Она ожила после того, как, незаметно для соплеменников, побывала на самой грани. Тогда, лежа с застывшими глазами на отсыревшем мхе. Овечка ожила.       Ожила, и теперь хотела выжить.