Девочка Настя

Уже второй раз за день мы заходим в двести восьмой кабинет. Первым уроком поставили русский, на котором я сдал обещанное Есениной сочинение и успел заработать четвёрку, когда выходил к доске. Сейчас ожидается адская литература. Получилось так, что учить стихотворение в дохрена строф нам пришлось на следующий день. Из-за этого одноклассники стонут и воют, но доучивают (а кто-то выучивает) злосчастное произведение поэта Серебряного века. Я его знаю наизусть, поскольку отец с какого-то чёрта решил заняться мной — видимо, ему просто нечего делать после работы — и понаблюдать за мучениями своего сына до самой ночи. А потом ещё и два раза проверял. Так что за стихотворение мне точно должны поставить пятёрку. Ну, или не за него, а за красивые глазки. Или за то, что мы знакомы и у меня есть компромат. Это уже не важно. Сажусь за родную первую парту, рядом опускается, прижимая к себе телефон, Ася. Есенина что-то упорно расписывает в своём блокноте, но, как только замечает меня, указывает изящным пальцем на тетрадь, уютно располагающуюся на углу учительского стола. Ладонь тянется к сочинению, уже навевающему интригу, и, забрав тетрадку, раскрывает её на середине. Что ж, Анастасия Сергеевна, у Вас прекрасный почерк. Но меня удивляет больше не это и не красиво выведенная "2" на полстраницы, а комментарий рядышком с нелестной отметкой на самоклеющемся стикере: "Полная хуйня". Да что она себе позволяет?! — Анастасия Сергеевна, — откашлявшись, говорю я, протягивая ей тетрадь. Ася, также увидевшая красноречивую оценку за мои труды, прикрывает рот ладонью и пытается не заржать в голос — я вижу это по огоньку в её глазах. — Почему вы мне поставили "два" и написали о моём сочинении... кхм... такое? — Во-первых, работа явно не твоя, — Есенина подпирает не очень большую, но выделяющуюся в её фигуре грудь руками и смотрит прямо в глаза, не выражая никаких эмоций. Мне даже неловко становится, ведь взгляд постоянно падает не туда. Будь проклят пубертат хренов, зря он начался так поздно. Или это просто я давно в целом не обращал внимание на женщин в таком плане? — Я даже в Интернете посмотрела — нашла на первом попавшемся сайте ровно точно такую же. Либо вы с автором того сочинения мыслите абсолютно идентично, либо я тупая и нихрена не понимаю. Во-вторых, списывать тоже уметь надо, Кузнецов. Я в старших классах никогда сама сочинения не писала, за исключением выпускных по русскому и литературе. Но, даже когда списывала с решебника, всё перестраивала под свой стиль и язык, и никто в итоге не мог придраться. Короче, да, — она приближается ко мне, из-за чего чувствуется манящий запах мятной жвачки. — Если ты мне не принесёшь нормальное, подчеркиваю, своё сочинение по Блоку, я тебе поставлю "два" в журнал. И тогда не то, чтобы "пять", ты даже "четыре" в полугодии не получишь. Удачи, — фыркает Есенина и возвращает тетрадь, всё ещё открытую на странице с грёбанным сочинением. Признаюсь, списывал. Просто лень-матушка накатила. С кем не бывает? Вот, оказывается, даже с учителем такое бывало, но почему-то я от неё получаю только осуждение. — И всё-таки мне она нравится, — говорит Ася, улыбаясь. Конечно, не её же тетрадь по литературе, по сути, осквернили матом. Видел бы Вас Лев Николаевич, Анастасия Сергеевна! Звенит звонок. Мы встаём из-за своих мест, приветствуя друг друга (по крайней мере, нам объясняли необходимость этого действия именно так), и через пару секунд садимся. Есенина открывает журнал и произносит: — И снова здравствуйте, девочки и мальчики. Сегодня у нас не опять, а снова урок литературы, если вы забыли. Итак, вопрос этого часа: кто подготовил стихотворение "Незнакомка"? Класс молчит. Кажется, слышны даже столкновения атомов и молекул воздуха с пустотой в наших головах. Прикрыв глаза, я улавливаю шорох и не ошибаюсь, предположив, что это Алиса поднимает руку. Её голос разрезает воздух и слух, будто нож — мясо: — У нас и так много домашнего задания, а вы нам ещё и трёхэтажный стих дали! Понятно, что мы его не выучили! — Вам понятно, а вот мне — нет, — Есенина складывает руки на груди. — Когда я была в вашем возрасте, а это было буквально несколько лет назад, у меня каждый день были занятия балетом по шесть часов, репетитор и уроки. Так я эту вашу "Незнакомку" выучила за полчаса до урока! А вы за вечер не смогли, — разочарованно вздыхает она, ещё раз бросив взгляд в журнал, лежащий перед ней на нашей с Асей парте. Смотрю на поставленную на строке своего имени точку. Значит, будут спрашивать. Так, Сергей Кузнецов, соберись! Ты всё помнишь? Ты всё помнишь! Чёрт, кажется, нет... — Я уверена, что Серёжа Кузнецов будет очень рад, если я проверю у него знание стихотворения, — звучит приговор, и я, шумно отодвинув стул, прохожу между первой и второй партой. Ася ободряюще кивает. Есенина снисходительно улыбается, видимо, думая, что я ничего не учил. Ха! Выкусите! Учил! Только вот, как оно начинается... — Я тут глотну у Вас сока, а то сушняк замучал, — произношу я, бесцеремонно взяв в правую руку коробку с вином. А почему бы и нет? В конце концов, этот напиток фигурирует в стихотворении! В нём истина! Делаю глоток и стараюсь делать вид, что в коробке действительно нет ничего противозаконного. — Этот сок у меня на весь день, Кузнецов, я не собираюсь его покупать до конца рабочего дня, — шипит, очевидно, оскорблённая моей наглостью Есенина. Закручиваю крышку, ставлю коробку на стол и удивляюсь, как быстро всё встаёт на свои места. В памяти всплывают забытые от волнения строчки, а страх испаряется, будто вода при температуре сто градусов Цельсия. Шумно выдыхаю, чтобы собраться с мыслями и начать рассказывать. — По вечерам над ресторанами Горячий воздух дик и глух, И правит окриками пьяными Весенний и тлетворный дух. А как стройны мысли, когда разум слегка затуманен алкоголем! Есенина закатывает глаза, а Ася, явно подозревающая что-то неладное, вежливо улыбается. Не надо будет подпускать её к "соку", это должно быть секретом. Большим секретом для маленькой компании из двух человек. — Вдали, над пылью переулочной, Над скукой загородных дач, Чуть золотится крендель булочной, И раздаётся детский плач. И каждый вечер, за шлагбаумами, Заламывая котелки, Среди канав гуляют с дамами Испытанные остряки. Ой-ой-ой, сейчас начинается адовая четвёртая строфа, которая мне не далась ни при первой, ни при второй, ни при двадцатой попытке выучить произведение так, чтобы, как говорится, от зубов отлетало! Делаю глубокий вдох... — Над озером скрипят уключины, И раздаётся женский визг, А в небе, ко всему приученный... Так и знал, что запнусь! Не могло же идти всё гладко и хорошо! С надеждой смотрю на Асю, которая беззвучно пытается объяснить, что идёт дальше, но слышу равнодушный мелодичный голос: — Бессмысленно кривится диск. Я киваю, благодарно смотря Есениной в глаза, притом совершенно не понимаю, зачем она помогает. Видимо, методика такая, хотя Алевтина Матвеевна всегда говорила: "Если запнулись и забыли строчку, продолжайте дальше!" — И каждый вечер друг единственный В моем стакане отражён И влагой терпкой и таинственной, Как я, смирён и оглушён. А рядом у соседних столиков Лакеи сонные торчат, И пьяницы с глазами кроликов «In vino Veritas!» кричат. Внезапно я обнаруживаю, что смотрю ни на кого больше — только на Есенину и её заинтересованное выражение лица. Понимаю, что, будь я Блоком, следующие строфы посвятил бы ей. И хочется именно это и передать в своём, как мне кажется, бесформенном прочтении произведения великого поэта. — И каждый вечер, в час назначенный, (Иль это только снится мне?) Девичий стан, шелками схваченный, В туманном движется окне. И медленно, пройдя меж пьяными, Всегда без спутников, одна, Дыша духами и туманами, Она садится у окна. Перед глазами вновь акробатические движения у пилона. Вновь та притягательная сексуальность, выставленная напоказ. Вновь обсуждение классики и замечательный смех. Руки подрагивают, желая запечатлеть её невинную красоту на бумаге прямо сейчас. Безумно хочется парить. — И веют древними поверьями Её упругие шелка, И шляпа с траурными перьями, И в кольцах узкая рука. И странной близостью закованный Смотрю за темную вуаль, И вижу берег очарованный И очарованную даль. Пытаюсь заглянуть в её душу, узнать, о чём она думает. Но ничего не видно, лишь одобрение. Боже, впервые кому-то нравится, как я читаю стихи. Боже, ей нравится, как я читаю стихи. — Глухие тайны мне поручены, Мне чьё-то солнце вручено, И все души моей излучины Пронзило терпкое вино. Это точно — пронзило терпкое вино! И не только душу поэта, но и мою. — И перья страуса склонённые В моём качаются мозгу, И очи синие бездонные Цветут на дальнем берегу. В моей душе лежит сокровище, И ключ поручен только мне! Ты право, пьяное чудовище! Я знаю: истина в вине. Слышу аплодисменты и знаю, что они от Аси. Точно, ещё же Есенина слушала. Свет из окна падает таким образом, что я вижу слёзы. Неужели я сумел её растрогать? Или мне только хочется этого? Ведь я могу накрутить в своём воображении много хорошего, а потом это окажется неправдой. — Неплохо получилось, — говорит она, усмехаясь. — Пятёрку заработал. Садись, Есенин недоделанный.