Девочка Настя

— Я, конечно, всё понимаю, но почему у тебя тут лежит фотография Анастасии Сергеевны? — тихо произносит Ася, заглядывая ко мне в скетчбук, куда на одну из страниц я вчера приклеил официальную фотографию Есениной с сайта школы. Я закатываю глаза. — Срисовывать буду. Не волнуйся, одержимости у меня нет, — слыша, как Есенина, сняв пальто, садится за свой стол, захлопываю блокнот. Она приподнимает брови в немом вопросе. Я еле заметно делаю взмах рукой, призывая не заморачиваться, и сосредотачиваю внимание на Асе. — Пока нет. Между прочим, так начинают все потенциальные психопаты, — она важно приподнимает палец. — Видишь ли, я тут о тебе забочусь. Не хочу, чтобы ты стал мужской версией Юри. — Ты на каком акте остановилась? — интересуюсь я, ведь недавно и сам проходил это компьютерное чудо. — Я выключила игру сразу же, как только.., — она смущённо закусывает губу, положив руку на сердце. Понимаю, мне тоже стрёмно было. — Вы обсуждаете этот нашумевший литературный клуб? — подаёт голос Зарецкая, привыкшая разносить различного рода сплетни по всей школе и издеваться над их объектами. — Согласна с Асей. Серёж, тебе бы стоило быть осторожным. А то общаешься с Зоей Болконской и можешь попасть в ту же ситуацию, что и главный герой. "Я ублажаю себя ручкой, которую украла у тебя..." — пропевает она, довольно прикрыв глаза. Мои руки незаметно сжимаются в кулаки, Ася кладёт на одну из них ладонь и качает головой, дабы успокоить меня. Зоя — хороший человек! Конечно, есть в ней некоторые "но", однако нет идеальных людей! Как говорил один очень известный парень по имени Иисус: "Кто из вас без греха, первый брось камень". Да и сама Зарецкая всех достала! — В каком смысле? — рычу я, получив со стороны Есениной недоумевающий взгляд. Долго и тяжело выдыхаю. Не нужно привлекать лишнее внимание. — Всему восьмому "Б", где учится мой двоюродный брат, прекрасно известно, что Болконская имеет склонность к параноидальным состояниям и депрессии. Если с ней что-то случится, она будет самым настоящим психом, — одноклассница противно смеётся. Мне всё больше хочется сломать какой-нибудь из её длиннющих ногтей. А лучше все. По очереди. — Вот влюбится в тебя, а потом... — Хватит, — отрезает Есенина, обойдя стол и сев на него. Она скрещивает руки на груди и осматривает Зарецкую. От неё веет морозным холодом. Зарецкая горделиво поднимает подбородок. Это очень похоже на беззвучный поединок. — То, есть ли склонности к психическим заболеваниям у Зои, — дело Зои и её родных, больше ничьё. Распускать сплетни — это подло. И одёрни юбку, — она морщит нос, и Зарецкая немного краснеет, от злости или от смущения — не ясно. Но всё равно поправляет задравшуюся до бедра юбку-карандаш. В это время звенит звонок, Есенина делает глоток вина из коробки. Стук в дверь. Я улыбаюсь, когда вижу беловолосую голову в проёме и нагловатый взгляд. Потом Зоя заходит сама, её окружают взволнованные шепотки. Да, новая сплетня Зарецкой всё же дала плоды. — Если Кузнецов вам не нужен, я его украду, окей? — Зоя опирается спиной о косяк и складывает руки на груди. — Мы с ним украшаем школу к мероприятию. Есенина смеётся, чем вызывает мурашки на коже. Мой организм реагирует на неё совершенно ненормально, с этим надо что-то делать. Но потом. — Да кому он вообще нужен? — шутит она. Я почти оскорбился. В каком смысле "да кому он нужен"? А кто будет красиво читать "Незнакомку"? А кто будет плохо списывать сочинения с интернета? А кто будет помогать Зое? Кто будет делать смысл, в конце концов? — Забирай, однако помни, что его жизнь на твоей совести. — Как вы можете отпускать единственного в классе медалиста с какой-то поехавшей девчонкой? А вдруг она его прибьёт? — спрашивает Зарецкая невинным тоном. Зоя кривится и делает глубокий вдох, явно намереваясь ответить, в этот момент инициативу на себя беру я. Встаю из-за парты и, схватив Зою за руку, тащу её к выходу из кабинета. Несмотря на прожигающий взгляд Есениной, ощущаемый спиной, ничуть не жалею о том, что абсолютно легально прогуляю урок русского. Ну а что? Я бы посмотрел на того, кому бы не понравилось подобное. Мы молча доходим до актового зала, где Зоя уже разложила ватманы и карандаши с маркерами, воссоздавая вчерашнюю атмосферу. Закрыв дверь за собой, на ходу достаю вейп. Включив его, делаю затяжку. Господи помилуй... — На выпады Анфисы нельзя остро реагировать, — говорю я спустя минуту, выдохнув очередное облако дыма. — Любое слово она может обернуть против тебя. Поэтому если хочешь ответить, то лучше сдержаться. Зоя, надув губы, ухватывается за ластик, чтобы тут же сжать его в пальцах. Пытаюсь прочитать хоть какую-то эмоцию, кроме злости, на лице. В один момент это получается — её мышцы искажает гримаса боли и отчаяния, но лишь на малую долю секунды, так, что как будто даже просто показалось. Девушка бросает ластик на пол и, запрыгнув на подоконник, открывает окно. Удобно усевшись, она достаёт маленькую коробочку из кармана толстовки и зажигалку. Действительно, датчик дыма же для лохов создан, не так ли? Рука с аккуратными недлинными ногтями достаёт тонкую сигаретку, другая нехитрым движением извлекает огонь. Конец сигареты сгорает на глазах, дым тут же оказывается на улице. Смотрю вниз через соседнее окно — вроде, никого нет. — Под пепельницу есть что-то? — бросает она и, держа сигарету зубами, ловит прилетевшую от меня пепельницу — сувенир от Аси из Крыма. Самое интересное в том, что тогда она реально думала, что я не парю, а курю самый обычный табак, поэтому привезла моей семье магнитик, а мне лично — круглую блестящую пепельницу с изображением берега Чёрного моря. — Ты меня используешь уже второй раз. То тебе покурить, то тебе пепел стряхнуть, — полушутливо бурчу я, смотря на то, как светло-серый, почти белый пепел оказывается в нужном месте. Ну, хорошо, что не на улице. А то нам бы здорово досталось за ранний "снег" на голову случайному прохожему — вряд ли кто готов к джингл белсу в ноябре. — Ну, прости, если задела твои чувства. У нас же сейчас в стране чьи только чувства не оскорбляются, — смеётся в ответ Зоя и затягивается вновь. Я делаю то же самое с вейпом. И мне это кажется таким чертовски неправильным, что лет через десять точно буду в ужасе вспоминать, что творил с организмом в свои восемнадцать и с каким пофигизмом относился к курению хрупкой четырнадцатилетней школьницы. Мы сейчас должны не дымить, а делом заниматься! Однако это приносит такое умиротворение, что все проблемы кажутся ничтожными, и муза медленно прилетает, невесомым облаком присаживаясь на подоконник. Зоя распыляет по залу, поскольку тот успел порядочно провонять табаком, специальный освежитель воздуха, а я ещё больше запахиваю пиджак. Холодно, всё-таки не май на дворе. На все мои жалобы минут десять назад она лишь усмехалась, чертовка. А теперь, слава богу, закрывает окна и садится рядом. — Всем доставляет такое удовольствие указывать мне на тот поход всем классом к психиатру. Эту инфу распространил наш староста, поскольку именно ему в папку все складывали свои справки. Да, в моей написано, что я склонна к паранойям и депрессии, точнее, что у меня и то, и другое есть, просто слабо выражено, но врач говорил, что усиление этой гадости возможно только при больших потрясениях. Например, если меня специально пырнут ножом, изобьют до полусмерти, изнасилуют или при мне убьют человека, — нехотя говорит Болконская, и я не имею понятия, зачем. Видимо, чисто из вежливости — хотя какая там вежливость у неё — хочет объяснить истинную причину всех этих нападок. Ну, или не желает, чтобы я её сторонился, думая, что она — какая-нибудь маньячка. — Понимаю, но давай не будем о плохом. Давай работать, чтобы к концу учебного дня освободиться. Зоя благодарно кивает. Через пару часов оживлённых споров об идеальном оформлении актового зала мы решаем, что лучший вариант — не извешивать всё шарами, а поставить по обе стороны от сцены высокие вазы с лилиями и повесить не бордовые протёртые шторы, а новые алые, на заднем фоне сцены прикрепить по диагонали вырезанные из картона фигуры цветов, голубей и бабочек. Потом, зарисовав, понимаем, что задний фон выглядит по-дурацки и оставляем его белой стеной. — Нам же ещё плакаты рисовать, — устало ноет Зоя, упав на спину и примяв собой парочку чистых листов ватмана. — Вот смотри, нас с тобой отпрашивают на два часа, со вторника до просмотра всех набросков... ммм... пять, шесть, один... двенадцать дней, не считая выходных, то есть нам дают суммарно сутки на то, чтобы набросать и зарисовать оформление школы и плакаты. Да они издеваются! — Они, наверное, предполагают, что мы ещё будем встречаться вне школы, — пожимаю плечами, затягиваясь снова. Смотрю наверх, устремляя взгляд на датчики дыма, которые никогда не работают с паром. — Ага, только мои родители очень настороженно будут относиться к любым гостям с моей стороны в их доме. Подумают, что мы с тобой совсем не делом заниматься пришли, — усмехается она, отбирая у меня вейп и выключая его. — Всё, давай прекратим дымить, а то придут репетировать и снова дадут пиздюлей, думая, что курила только я. Я смотрю на эту хрупкую девочку, почти по-хозяйски кладущую вейп в задний карман моего рюкзака и начинающую новый набросок. Если что-то случится с ней... Не получается как-то представить Зою, боящуюся всего и всех и глотающую различного рода антидепрессанты. Не получается как-то представить Болконскую, которая слоняется по одиноким коридорам в белой больничной сорочке. Белой, как волосы. У хороших девочек должно быть всё хорошо, какими плохими они бы не казались снаружи.