So che il colore degli occhi / Я знаю, какой у тебя цвет глаз.

POV Антонио Сальери Я редкий гость в церкви, но из-за болезни Моцарта мои обращения к Богу стали почти каждодневным ритуалом. Я приходил сюда с первыми лучами солнца, садился на скамью и, поднимая глаза, шептал молитвы. Сегодня я задержался. Терезия мучилась мигренью всю ночь и заснула только под утро. Было около девяти часов до полудня, когда аккуратно толкнув тяжелую створчатую дверь, я вошел в священную обитель. Сегодня вторник, прихожан нет. Неожиданно для самого себя я услышал звуки звуки клавесина, что стоял в углу. Солнце слепило меня, и я не видел играющего. Это была легкая, но невероятно грустная мелодия. Она будто пела о доме, тепле и уюте. Я подошел чуть ближе, играющий не услышал моих легких шагов. Разумеется, теперь я узнал ее. Наннерль. Она была одета в синее платье. Волосы мягким каскадом струились из-под шляпки. - Доброе утро, – поприветствовал я женщину. Она вздрогнула. Испугалась. - Герр Сальери! Вы напугали меня. Я не устояла перед искушением сыграть. Дома у меня всегда ученики, здесь фортепиано оккупировано младшим сыном Вольфганга, давно уже не играла для себя, в свое удовольствие. - Спешу сказать вам, мадам, что играли вы просто чудесно. Я поражен. Но позвольте узнать, что вы делаете здесь в столь ранний час? - Церковь – это место, где я могу побыть, действительно, наедине со своими мыслями. Тем более, я верю в то, что мой брат выздоровеет, если не с помощью врачей, так с помощью Господа, – серьезно произнесла Наннерль, поднимаясь. - Можно я составлю вам компанию по дороге домой? Я как раз собирался навестить Вольфганга. Как прошла ночь? Ему не было хуже? – обеспокоенно спросил я. - Нет, хуже ему не было. Мы провели чудесный вечер. Я играла на фортепиано в четыре руки с Францем. Озорной мальчик, но такой одаренный. Он так похож на своего отца и деда, что мне иногда кажется, что они - одна картинка одного человека в разное время. - Вы не были в Вене раньше, верно? Я понимаю, что сейчас определенно не лучшее время, чтобы любоваться городом, который вы так не любите… - Вы хотите показать мне Вену? – женщина удивленно подняла брови. – Может быть, вы хотя бы немного расскажете о себе? Спрашивать брата бесполезно, он начинает расхваливать вашу музыку, а про вас рассказать забывает. Я начал рассказывать ей о себе. Наннерль участливо слушала, качала головой, смеялась, когда я рассказывал ей какие-то истории из своей жизни. Мне было с ней легко и просто. Она расспрашивала меня о Терезии, расспрашивала о моих девочках. Мне было как-то неудобно отвечать на эти вопросы, но я старался. Говорил искренне и без утайки. Когда мы вошли в дом, то услышали детский плач. Плакал младший сын Моцартов. Мне нравился этот ребенок – светлый и легкий, похожий на отца. Вот только Франц меня боялся. Вот и сейчас, выбежав в холл, он громко ревел. - Франц, дорогой, - Наннерль опустилась перед мальчиком на колени и обняла его. - Что произошло? - Мама не дает мне играть, - прохныкал ребенок. – Сказала, что папе нужна тишина и покой, а папе нравится, когда я играю, нравится! – жалобно протянул он, уткнувшись в плечо Марии Анне. - Франц, - тихо сказал я. – Если ты хочешь, ты можешь приходить домой ко мне, и я буду учить тебя играть на фортепиано, также красиво, как играет твой отец. По заплаканному лицу пробежали сразу несколько эмоций: сначала мальчик испугался, потом удивился, а уже сейчас светло улыбался мне и сестре своего отца. - Месье Сальери, спасибо большое, я с удовольствием приму ваше предложение. Я хочу сыграть папе его любимые мелодии, чтобы он побыстрее поправился, – гордо отчеканил юный Моцарт, слегка поклонился мне и плавно вышел за дверь, но уже через минуту мы услышали громкий топот ног и крик: «Отец, герр Сальери обещал научить меня играть на фортепиано!!!». - Ах, как же я люблю этого ребенка. Он вылитый Вольфганг в юности, даже то, как он щурит глаза, когда смеется. Вылитый отец. А вот Карл определенно вобрал в себя большую часть Констанции и своего деда – Леопольда Моцарта, - щебетала Наннерль, пока мы поднимались в комнату гения. У постели Моцарта сидел Зюссмайер. Юноша был явно обеспокоен состоянием своего учителя. - Вольфганг, как ты ? – тихо спросила Наннерль, подсаживаясь к постели брата. - Les oiseaux chantent la paix(*), - прошептал Моцарт по-французски, облизывая пересохшие губы. - Полно вам, мой друг, думайте о хорошем, - отрезал я, вставая за спиной у Зюссмайера. Самого меня аж передернуло от этих слов. Моцарту стало хуже, намного хуже. И никто, никто, повторюсь, из его «друзей» не захотел придти к нему. Гений музыки умрет на руках у жены и сестры в одиночестве и бедности. Сколько раз, сколько раз я предлагал Констанции взять у меня деньги! Я уверял ее, что она вернет мне все, как только сможет. Но эта женщина неисправима. Она, рассердившись, сказала, что лучше будет петь на улице, чем возьмет у меня хоть флорин. С того момента я даже зауважал ее, но сейчас, когда я смотрел в потухающие глаза этого человека, я искренне сожалел о том, что не пихнул ей кошель с деньгами в руки. В комнату еле слышно вошла Станци. Она поравнялась со мной, и я поймал ее взгляд. Взгляд человека, горевшего живьем. Ее прекрасные темные волосы спутались, платье нежно-лилового цвета было помято. Наннерль, увидев жену брата, уступила ей свое место у его кровати. Моцарт вновь провалился в забытье, когда она молча роняла слезы на белые простыни. - Будьте здесь, Зюссмайер, – шепнул я на ухо юноше. – Вы ему как старший сын. Молодой человек чуть заметно кивнул и, взяв Констанцию за руку, принялся успокаивать женщину. - Пойдемте, герр Сальери, - тихо сказала мне Наннерль. Через минуту я почувствовал легкое прикосновение теплой руки к своей ладони. - Он не доживет до рассвета, - сказал я женщине, когда мы пришли на кухню. Мария Анна отпустила мою руку и отошла к оконному проему. Она обхватила себя руками, будто ей было очень холодно. - Пошел снег, герр Сальери. Как холодно сегодня, - сказала она ломким голосом. Женщина моргнула и ее глаза наполнились слезами. Я впервые видел, как она плачет. - Первый снег в Вене в этом году, – добавил я, не отрывая взгляда от Наннерль. - Ну, прекратите плакать, я понимаю, что вам очень больно. Я не смог стоять в стороне. Все-таки, чтобы обо мне не говорили в обществе, я умею сочувствовать, понимаю человеческую боль. В несколько больших шагов я пересек маленькую кухню Моцартов и крепко обнял Наннерль. Думал, она отстраниться, убежит. Но она уткнулась мне в грудь, ее плечи подрагивали. Глубоко вздохнув, я сжал ее плечи и прикоснулся губами ко лбу. - Все в руках всевышнего, - прошептал я. ______ * Птицы поют о покое.