So che il colore degli occhi / Я знаю, какой у тебя цвет глаз.

POV Наннерль Моцарт Меня разбудила Констанция. Она была бледнее, чем обычно. Ее темные глаза поблескивали в ночной темноте, словно у девушки была высокая температура. - Станци, - сказала я хриплым ото сна голосом. – Что такое? Почему ты не спишь? - Вольфганг, ему стало хуже. Ему тяжело дышать. Пойдем со мной, прошу, - она еле держалась, голос дрожал на каждом слоге. Я накинула поверх ночной рубашки домашний халат, сунула ноги в свои дорожные туфли и поспешила за Констанцией в спальню брата. Когда мы вошли, руки сами собой опустились. Вольфганг был бледен, глаза покрасневшие. Он делал глубокие, тяжелые вдохи. Но до его истощенных легких доходила лишь малая часть воздуха. - Вольфганг, - прошептала я, аккуратно сжимая его ладонь, - Вольфганг, ты слышишь меня? Он с большим трудом повернул голову в мою сторону, попытался улыбнуться, но не вышло. Лицо искривилось гримасой. - Наннерль, - прохрипел он. – Наклонись, наклонись… Я наклонилась, а он обнял меня за шею. Так крепко, как не обнимал никогда. Видимо, это объятие отняло у него последние силы, так что руки Моцарта обессилено опустились на кровать уже секунду спустя. - Ты лучшая из сестер. Я так сожалею, что не был рядом, когда умирал отец. Я обниму его за тебя, когда мы увидимся. Сожалею, что не увидел твою дочь, как же я хочу, чтобы у нее были твои глаза... Наши глаза. - Вольфганг, - растерянно пролепетала я. – Что же ты такое говоришь? - Я обниму их обоих. Маму и папу. Станци? Ты здесь? Я не вижу тебя. - Вольфганг! Конечно, я здесь. Что, плохо? – Констанция бросилась к мужу, прижала его руку к своему лицу. - Нет, мне не плохо, - он что-то зашептал ей на ухо, что-то такое, от чего лицо девушки переменилось и стало еще бледнее. Я отошла к стене, утирая набегающие слезы. В комнату заглянул старший сын Моцарта – Томас. Я выскальзываю за дверь к племяннику. - Томас, ты почему не спишь? Уже так поздно, - бормочу я, перед глазами еще стоит Вольфганг. - Ему хуже? Скажите мне, - Томас сжимает мои руки. - Милый, - я глажу его по щеке. – Ты уже взрослый, сейчас я должна попросить тебя об одном деле, - как же тяжело даются мне эти слова! – Возьми Франца и поспите в моей комнате. Там будет тихо. Лицо мальчика исказила боль. У меня даже сердце сжалось. Я люблю обоих детей Вольфганга, просто младший больше похож на отца, а Томас - вылитая Констанция. Вот и сейчас, взглянув на него, я увидела ту же гримасу, что и его матери, когда она плачет. - Ну-ну, - я обняла его. – Не плачь, ты сделаешь, то, что я тебя попросила? Он кивнул головой. - Вот и умница! – я поцеловала его в лоб. – Спите, не думайте о плохом. А следующие моменты я помню пятнами, чернильными кляксами в нотной тетради. Я вошла в комнату и первое, что увидела, была Станци, уронившая голову на руки. Она сотрясалась в беззвучных рыданиях. - Станци, боже мой, что случилось? – я бросилась к ней, но взгляд был прикован к постели Вольфганга. Холодный, беззвучный. На губах еще витает что-то похожее на улыбку, но нет. Мой брат больше никогда не сыграет мне на фортепиано, не засмеется, не назовет меня домашним именем «Наннерль». Я помню, как Констанция привела врачей, как тело Вольфганга увезли из этого маленького дома. А я все сидела на ступеньках старой деревянной лестницы, обхватив себя руками, раскачивалась взад-вперед, как сумасшедшая. Мысли становились тяжелыми. Время ползло, как улитка. Скоро рассвет, рассвет, которого мой брат Вольфганг Амадей Моцарт так и не дождался.