So che il colore degli occhi / Я знаю, какой у тебя цвет глаз.

На похороны Моцарта пришли только самые близкие к композитору люди: его сестра Мария Анна, старший сын Карл Томас, преданный ученик Зюссмайер и еще один из его ближайший товарищей. Остальные даже не подумали придти – репутация Вольфганга упала в самый низ, особенно в последние месяцы его жизни. - Где Констанция? – спросила Наннерль юного ученика Моцарта. – Почему ее нет на похоронах собственного мужа? - Мадам пожаловалась на плохое самочувствие. У нее почти нет сил, она больна, - прошептал Зюссмайер. Мария Анна неодобрительно покачала головой. Она хотела еще что-то добавить, но, увидев людей в темных одеждах, медленно поднимающихся к ним, замолчала. Казалась, что сама погода противилась похоронам. Слишком холодный для декабря ветер раздувал подолы теплых плащей, накрапывал мелкий холодный дождь. Когда гроб с телом поставили на землю для последнего прощания, розы в руках Наннерль дрогнули. Она глубоко вздохнула, и первая сделала шаг вперед. Но, увы, нервы сдали. Женщина осела на промерзлую землю и, не сдерживаясь, зарыдала. Мужчины не стали ее трогать, лишь племянник положил руку на плечо и погладил по голове. Все трое ближайших к Моцарту людей, сняв шляпы, сморгнув слезу, клали алые розы на крышку гроба. - Наннерль, вы идете? – тихо спросил ее незнакомый ей друг покойного брата. Женщина покачала головой и сказала: - Идите без меня. Я сама вернусь позже. - Держитесь, - сказали ей. Наннерль положила четыре белые розы на деревянную крышку, когда услышала легкий шорох листьев позади себя. Обернувшись, женщина увидела Сальери. Одетый во все черное, но с белой розой в руке, он склонил голову перед сестрой гения. - Антонио, вы все-таки пришли, - Наннерль сделала маленький шажок навстречу композитору. - Мадам, я не мог не придти. Примите мои соболезнования. – Такой горечи в голосе Сальери Наннерль никогда не слышала. Гробовщики поинтересовались, можно ли начинать погребение. Мария Анна не нашла в себе сил ответить, за нее кивком ответил мужчина. А женские нервы вновь сдали. Наннерль смотрела, как мужчины опускают гроб с телом ее брата в промерзлую землю, а слезы текли по ее щекам. Она почувствовала легкое прикосновение шершавой кожи мужских рук к своей ладони. Сальери крепко держал ее за руку, не давая терять саму себя в той боли, которая жгла огнем. Наннерль было все равно, что на нее неодобрительно косятся, она сжала пальцы мужчины, стоявшего рядом, и взвыла. Боль, ненависть, горечь терзали ее изнутри. Раздирали грудную клетку, хотелось кричать, а не хватало воздуха. Хотелось плакать еще, а слезы, как назло, не текли из глаз. Когда по земле в последний раз ударили лопаты, Сальери вновь обнял Наннерль, как тогда, на маленькой кухне, только вот плакала женщина в разы сильнее. Он шептал ей что-то успокаивающее на ухо, гладил по голове. - Вы хотите вернуться домой? – обеспокоенно спросил мужчина, заглядывая ей в глаза. - Честно, совсем нет, - слезы уже высохли, и теперь Наннерль хотелось только лечь и уснуть. - Давайте поедем в какое-нибудь заведение и выпьем за покой вашего брата? – осторожно предложил музыкант. На его удивление Наннерль быстро согласилась, и он, придерживая ее за плечи, увел женщину с кладбища. По его территории гулял лишь ветер, холодный и зимний. Он трепал оставшиеся листья. Но, если прислушаться хотя бы на минуту к вою ветра, можно ли было услышать звуки скрипки, играющие черную мессу? Этого мы уже никогда не узнаем.