Запретный плод

Mylène Farmer – Pourvu qu'elles soient douces (фоном)

ты теряешь голову, тебе на всё плевать от эстета в тебе только глупый вид тебя волнуют лишь мои округлости

Денисова лежит в тёплых объятьях Мигеля, едва прикрытая белоснежной простынёй, которая в начинающемся утре синевой отливает. Лето в стадии зародыша. Но в 7:02 солнце уже заметно пробивается сквозь тонкую шторку. Вспоминает, что ради неё в прошлом месяце сутки потратила, исколесив весь Кёльн в поисках нужного цвета, оттенка и материала. Улыбается. Даже если жильё временное, Таня всегда создаёт там архитектурный богемный шик. Время, когда жила в интернате при Вагановке, вспоминать не хочет. Пресловутые маленькие розочки на старых обоях и обшарпанная мебель не совсем сочетались с пачкой и пуантами, изящной походкой и светскими манерами. Не сочетались совсем. И уже тогда Денисова пообещала себе, что в будущем обязательно станет обладательницей просторной квартиры. Там будет много воздуха и света. Ароматические свечи, используемые исключительно по вечерам вместо искусственного освещения, станут её собственным символом роскоши и комфорта. И вроде всё сбылось… Только разве могла представить, что собственные убеждения в одночасье пошатнутся. – Проснулась? – Мигель сонно потягивается, прижимая её к себе крепче. – Уже давно, – Таня произносит ему в грудь устало. – Сегодня первый кастинг. – Я помню, – пытается высвободиться из железной хватки. Шестепёров ослабляет лишь на мгновенье и тут же резко подминает под себя. – Ещё столько времени. Всё успеем, – хрипит, мягко прикусывая шею, переплетая их пальцы. Таня никогда не могла противостоять ему. Но сегодня антидот в виде предстоящего первого эфира ввёл себя в хрупкое запястье самостоятельно. Денисовой кажется, что ходит по тонкому льду. Ещё шажок, и лёд треснет, а она провалится в ледяную воду без права быть спасённой. Студёная вода заполнит лёгкие, выжигая каждый сантиметр, пока сознание не отключит скромные попытки борьбы за жизнь. Утянет на дно. И никто не сможет обнаружить место захоронения. – Нужно собираться, – отталкивает, упираясь в плечи. – Ты больше не хочешь? – приближается к полуоткрытым губам, как хищник к своей жертве. Но не успевает. – Я хочу в душ, – Таня выскальзывает и направляется в ванную. Босая и аб-со-лют-но обнажённая. Мигель провожает взглядом, скользя по идеальному силуэту. Слышит шум воды. Резко встаёт и, ныряя в футболку-шорты, выходит на незастеклённый балкон. Закуривает. С шестнадцатого этажа новостройки смотрит вниз на шоссе, стряхивая пепел на проезжающие автомобили. Москва никогда не спит, и это раздражает. Поэтому купил дом за чертой суетливого города. Там хоть и временами-тоскливо, но всегда уютно и по-домашнему. Было. Теперь стабильно-тоскливо. Пусто и чуждо. Постоянно. Приходится. Врать. И возвращаться домой с каждым разом всё тяжелее. Денисова вошла в его жизнь походкой от бедра уверенно и претенциозно. Теперь без неё невозможно и совсем не помнится, как было до. И если бы можно было повернуть время вспять… Нет, он бы всё равно поцеловал её в тот вечер. Мигель рассуждает об этом, не задумываясь и совершенно не стыдясь. Стыд и Шестепёров – несовместимые понятия. Всегда делал, что хотел, и продолжение следует. Кажется, июньское солнце обжигает кожу сильнее, чем табак – лёгкие. День будет тёплым. День будет сложным. По-другому теперь никак.

***

На Тане – золотистые босоножки на шпильке, костюм белоснежный с вкраплениями свежей зелени и розовый блеск на губах. По Главкино передвигается уверенно, как будто всю жизнь здесь провела. Денисова никогда не страдала топографическим кретинизмом. И в витиеватых коридорах между съёмочными павильонами теряться не собирается. Заходит в гримёрку и едва успевает захлопнуть дверь, как чьи-то руки собственнически припечатывают к стене. У Тани реакция отличная. И если бы не знакомый голос, в темноте явно бы кто-то пострадал. Этот кто-то – кто угодно, только не она. – Твои новые духи меня с ума сводят. Но ты – ещё больше, – Мигель захватывает губами шею, не спеша продвигается по ключицам, нагло развязывая пояс на её костюме. – Остановись, – Денисова шепчет куда-то в воздух и плавно выгибается, отчего у Шестепёрова крышу сносит окончательно. В темноте ощущения усиливаются, и вот он уже внаглую лезет пальцами под тонкий пиджак. Заползает под её почти-прозрачное-кружевное-на-тонких-лямочках, так тщательно скрываемое под плотной тканью. Осторожно сжимает грудь. Таня теряет равновесие. Удары собственного сердца заглушают собственные мысли. – Хватит, я сказала! – упирается в плечи, резко отталкивая. У Шестепёрова дежавю. Денисова щёлкает выключателем и дверным замком. Искусственный свет больно бьёт по глазам. Шумно дышит. Подходит к столику с косметикой. Смотрит в зеркало, поправляя одежду. Присаживается на край бежевой табуретки. Проводит тщательно напудренной кистью по скулам, задерживается чуть дольше на шее и ключицах. Мигель смотрит непонимающе. – Давай договоримся. На работе ты будешь вести себя, как на работе, – не поворачиваясь к нему, Таня смотрит в зеркало строго и волнистые пряди дрожащими пальцами на один бок собирает. – Чё с тобой сегодня такое? Из-за съёмок переживаешь? – Мига подходит к столику и присаживается на корточки рядом. – Всё нормально будет. Ты ж не первый год в телике, – говорит мягко, берёт её за руку и понимает, что привычно-горячая Денисова покрылась льдом. И кажется, это надолго. К себе разворачивает. Согревает её пальцы в своих. – Я просто не хочу давать кому-то повод. Не хочу обсуждений и сплетен за спиной. Терпеть этого не могу. А если бы кто-то зашёл? Ты вообще головой думаешь хоть иногда? – Рядом с тобой это практически невозможно, – Мигель улыбается и влажными губами чертит по её ладоням. – Ну, пожалуйста, Серёж, – смотрит на него умоляюще-сдавшись, одёргивая руки. Шестепёрову ничего не остаётся, как молча кивнуть и согласиться. – Хорошо, – выдыхает, изменившись в лице, и встаёт. – Ты приедешь сегодня? – в светлых глазах читается безнадёжность и мольба. – Прости, сегодня не получится. Мы едем на ужин к её родителям. И это «мы» обжигает Таню больнее раскалённого железа. Отводит взгляд, чтобы не видеть его пронзительных кофейных глаз, которые при свете лампы отливают коньяком. Денисова бы сейчас залпом опрокинула пару рюмок этого крепкого напитка. И плевать на правила этикета. Вспомнить не может, когда вдруг стало не-всё-равно-на-последствия. И чертовски-хороший-секс разросся до масштабного и непозволительного я-не-могу-без-тебя. Мигель уходит, а спустя несколько минут в коридоре эхом разносится чей-то рингтон мобильного: «Вместо слов про мою любовь я кричу от боли…» У Тани. Стынет. Кровь. В рифму идеально. Абонент своевременно отвечает на звонок. «Тропикана-женщина, судя по всему» – Денисова ухмыляется и, развернувшись к зеркалу, наносит на губы дополнительный слой блеска. Тянется к кожаной сумке. Достаёт флакончик духов и распыляет одним нажатием на кожу. Гримёрка мгновенно наполняется ароматом, из-за которого душу дьяволу хочется продать незамедлительно. Но у Тани иммунитет. На чёрном флакончике бледно-розовым мелким шрифтом аккуратно выгравировано:

narciso rodriguez for her