Запретный плод

то ли устала. то ли простужена. мягкий коньяк вместо ужина. сужена больно гортань - я глотаю с усилием. глаза, согреваясь, становятся синими. Яшка Казанова

– Если и дальше будем в таком темпе, запрошу новый райдер, – Светлаков кидает в выключенные камеры по слову, разминая затёкшие плечи. Четыре часа под разъедающими кожу софитами смерти подобно. Но ему не впервой. – Зато отстрелялись, и целый вечер свободный. Обухов перед эфиром же извинялся сто раз, что сегодня так, – Мигель акцентирует «вечер» устало. Совсем забыл, что Денисова сзади идёт и прекрасно всё слышит. – Чё, пошлите на обед? В пять вечера самое то, по-моему, – пришивает полуулыбкой к серебристым радужкам, оборачиваясь. Тане хочется всадить Шестепёрову острыми шпильками в лопатки за непрекращающееся напоминание о том, что выбивает почву из под ног. Но самообладание сохраняет. Это же Денисова. «Вечер» теперь для неё в списке запрещённых слов, куда так гармонично вписались «жена», «любовница», «измены» и её любимое «мы-все-будем-гореть-в-аду». «Как всё неправильно. И за что полюбила она меня? Объяснения нет, она послана мне За десяток веков ожидания…» Не Главкино, а какой-то грёбаный фан-клуб Меладзе. Светлаков возится в кармане пиджака. С улыбчиво-протяжным «жена-а-а-а», выуживает смартфон, на звонок отвечая. На глазах трансформируется во влюблённого одиннадцатиклассника. – Да, Тонечка. Ага. Я позвоню, как буду выезжать. – Чё вы сегодня, по театрам? – Мига выпотрошенным голосом спрашивает. – Не, просто кинцо. Дома. А у вас чё по планам? – Семейный ужин. Завтра в Питер на три дня, – Шестепёров голос понижает, в подробности вдаваться не горит желанием. А Денисовой всадить ему шпилькой не просто хочется. Она уже изнывает. Ляйсан мелькает в коридоре, по телефону общаясь с глазами, как у эмоджи с красными сердечками вместо зрачков. Здесь не только фан-клуб Меладзе, оказывается. Но ещё и клуб «По большой и чистой». Наставницу проекта, конечно же, абонементом обделили. «Он хоть чувствовал к ней что-то, когда кольцо на безымянный?..» И в какой момент это стало для неё так важно? У Тани сегодня на ужин не только сорокаградусное пойло за бешеные деньги прямиком из столицы всех влюблённых, но ещё и самобичевание в собственном соку. На десерт оно очень даже. Хлопает дверью собственной гримёрки. Не обращая внимания на ланч-боксы ресторанного вида, заботливо расставленные кем-то из сотрудников, поправляет в зеркале макияж, делая губы уточкой. Дверь почти срывается с петель, и его стойкий одеколон въедается в поверхность шершавых стен стремительно. Человек Я_Делаю_Хуйню_Но_Не_Чувствую_Себя_Странно. Да и человек ли? Таня вздрагивает лишь на дне зрачков, но виду не подаёт. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Блеск уже пятым слоем покрывает губы. Он подлетает ракетой, хватая за запястье по-собственнически, и к себе разворачивает. У Денисовой от подобных вольностей закладывает в ушах, как при посадке самолёта. – Ты не говорила, что будешь вести себя, как сука! – шипит ей прямо в лицо. – Кто же знал, что в вашем шоу будет по большей части только шоу. Название проекта не соответствует действительности, не находишь? – прямо в темнеющие от злости глаза ухмыляется. Мигель сжимает запястье сильнее. Таня лишь зубы сильнее смыкает. После танцев в наполненных кровью пуантах вся эта картина маслом детской забавой кажется, дружочек. У Денисовой тот же самый парфюм, который ему в ноздри ароматным облаком забивается. Тот же самый, что и пять часов назад. И бизнесмен этот недоделанный, её лапающий, тоже наверняка от этого аромата захлёбывался. – Этот мартовский кот тебя уже поимел во всех позах. Предвкушаешь поездочку на яхте? Ведёшь себя, как шлю… Пощёчина растекается оглушительно-обжигающим пятном. Таня пытается руку одёрнуть. Но стальные пальцы хватки не ослабляют. Лихорадит. Только бы не разреветься. И воздуха глоток. – Ты не имеешь права со мной в таком тоне, – спокойно и почти рассудительно. И губы почти не дрожат. Хочется добавить я_тебе_не_принадлежу, забивая по слову пощёчинами. Но руки заняты. Одна уж точно. От пережатых сосудов медленно отдаёт тепло куда-то в пространство. Заполняется кровавой Мэри. По всем правилам – подаётся охлаждённой, но Денисовой и в Антарктиде было бы теплее. Колотый лёд прозрачных глаз впивается в горячие фаланги пальцев всё глубже. Пациент скорее мёртв, чем жив, но срочно требует реанимации. Пришитая к губам ухмылка выедает внутренности. Таня потирает раскрасневшееся запястье тонкими пальцами, поспешно хватает сумочку, выдалбливая на его затылке беззвучное «мудак». Мигеля утягивает на илистое дно шлейфом её новых духов. – Хорошего вечера! – подчёркнуто кидает как бы между прочим уже из коридора. У неё сегодня по расписанию вечер в гордом одиночестве и полный джаз. Только эмансипейшн в этом списке не значится. Пресловутое это_могли_бы_быть_мы, это_могло_быть_о_нас сдирает без анестезии и развеивает по ветру. Подружки невесты в тошнотно-розовых платьях-близнецах от края подсознания отскакивают теннисными мячиками. У Денисовой рвотный рефлекс на церемонильно-приторные обязаловки вырабатывается при одном только упоминании.

***

Паркуется напротив многоэтажки, поправляет в зеркале причёску, от которой из-за жары одно название осталось, и, выходя из машины так, будто красная ковровая дорожка с десятками ослепляющих вспышек от фотокамер уже наготове, прячет глаза под большими солнцезащитными очками. У новостройки ещё не успели поставить лавочки. Зрелище могло бы быть неописуемое. Но ей прикованных взглядов за сегодняшний день хватило сполна. Можно хотя бы один вечер побыть неизвестной Таней Денисовой, а не Татьяной Денисовой – хореографом, которую все учат жизни? Можно? Спасибо. Набирает знакомый номер. На фоне беззаботно резвящихся на детской площадке и таких же раздражающе-счастливых мамаш, гудки в трубке звучат громче и больнее. Заслужила. – Ма-а-а-ма, приве-е-ет! – раздаётся на том конце (кажется, что земного шара, не меньше). – Мы сегодня всё утро провели на пляже. – Привет, Лёвушка! Как же я соскучилась! – Таня в Главкино перегрелась окончательно, и ей мерещится, что ещё пару метров, и сын набросится на неё из-за угла, обхватив шею своими детскими ладошками. От куска тонкого металла, плавящегося в не по сезону бледных пальцах, пахнет топлёным молоком и печеньем в клубничной глазури. – Лев, а не Лёвушка. Мы же уже говорили, – голос мальчика становится серьёзнее. – Прости, Лев. Да, конечно, я помню… Вода уже тёплая? Ты плавал? – Денисовой кажется, что ещё немного, и захлебнётся в родных интонациях. – Бабушка больше загорала, а мы с дедушкой много плавали. Я ему показывал, чему меня научили в бассейне, – мальчик произносит гордо, и внезапно нахлынувшие слёзы, сдерживаемые из последних сил, заставляют её прекратить разговор. – Какой ты у меня молодец! Очень хочется к вам. Я тебя люблю. Передай, пожалуйста, бабушке, что завтра обязательно ей позвоню. У нас сейчас короткий перерыв. А потом снова за работу, – нагло врёт Таня, старательно сдерживая внутреннюю дрожь. – Хорошо, мам, передам. Я тоже тебя люблю. Пока. – Пока… Короткие гудки как символ. Лёва Лев с рождения привык жить на несколько стран/городов и принимать «у мамы такая работа» как нечто само собой разумеющееся. Если бы не солнцезащитные, прохожие бы удивились, почему женщина, сошедшая с обложки с журнала, в котором идеальные люди идеально улыбаются и идеально пьют чай из фарфоровых чашек, в такой солнечный вечер прячет глаза в бетонных плитках. Но Таня знает, что Москва слезам не верит. Мажет рукой по щекам, стараясь не испортить макияж. Хотя портить – то, что получается так же идеально, как и спину держать. В Севастополе её ждёт сын, родители, Чёрное море и, наверное, простое женское счастье. В Кёльне её ждут профессиональные танцоры и уважение. Много. А она здесь, в душной Москве, должна дышать выхлопными газами, терпеть неуместные шутки, оценивать девиц в коротеньких шортах и спать с чужим мужиком. Выбор года. Ты молодец. Лучшая мама на свете. «Ведёшь себя, как шлю…» крутится заезженной пластинкой в голове. Денисова на ходу достаёт из сумки маленькое зеркальце, снимает очки и жмурится от яркого света. Макияж почти не пострадал. Пятьдесят евро на тушь выброшены не зря. Заходит в «Азбуку вкуса» и выполняет данное перед самой собой обещание. Таня привычно ловит несколько восхищённых взглядов и заставляет себя натурально улыбнуться в ответ. Самый дорогой французский коньяк из имеющихся руками улыбчивого кассира помещается в бумажный пакет заботливо. Солнечные блики остывающего города лимонадными брызгами растекаются по контуру очков. У Денисовой, кажется, зарождающаяся аллергия на солнце.

***

Пять пропущенных как предвестник дурного. Он редко связывается с ней посредством телефонных коммуникаций, а тут вдруг решил позвонить. – Да пошло оно всё, – выключает серебристый айфон затяжным нажатием кнопки и осушает второй по счёту бокал с янтарной жидкостью. Обжигает и без того больное горло. Морщится. Кривая усмешка прячется в уголках губ. Метафора её безысходного существования. Нажимает на «play». На экране новенького макбука мелькает заставка любимого сериала. Денисова откидывается на спинку дивана, с шумом выдыхая. Вечер перестаёт быть томным. И Таня вместе с ним.