Запретный плод

все хотят быть с тем, с кем не-же-ла-те-ль-но. и больно по итогу. .Нуар.

Денисова знает – скоро всё закончится. Летний календарь душит наступающим финалом кастингов. Ещё задолго до того, как в узких съёмочных павильонах она цепляет накрашенными ресницами её, чувствует приближение личного финала обжигающей изнутри интуицией. Мигель всё чаще ночует с ней. Таня всё чаще молчит с ним. Смотрит хрупко, целует мягко, будто прощается. В одну из таких ночей по привычке кладёт голову ему на плечо. Едва касаясь, чертит указательным по профилю лица в темноте. Запоминает. – Что с тобой происходит? – перехватывает запястье, аккуратно подминает под себя.

Когда всё изменится, пожалуйста, не будь сукой, Серёж.

– Ничего, – шепчет сломано и на выдохе. И в этом ничего – всё. Мигель злится. А она втягивает родной запах лёгкими. Обнимает, смыкая запястья на затылке, и целует так, что самое время бежать за кольцом и цветами. Только вот чёрт. Он ухмыляется собственным мыслям. Целует в ответ слишком нежно и хладнокровно топит внутренних демонов.

***

Мигель не перестаёт думать о Денисовой ни на минуту. – Чудес не бывает на Земле, – устало комментирует на одном из кастингов. А Таня с горечью думает о том, что женатые не уходят от жён. Принимает заранее – будет больно, но даже боится представить – насколько. Ведёт угольными зрачками по профилю лица, как прошлой ночью указательным. Таймер уже запущен и стучит в висках, мешая сосредоточиться. – Давно мы не рушили семьи, – Мигель пестрит энергией и ярко-жёлтой джинсой на следующем кастинге. У Тани сил едва хватает, чтобы глазами встретиться и выпустить из лёгких воздух. Он ведь не о том. На сцене, залитой светом прожекторов, две пары горящих глаз. У Денисовой же скоро потухнет, ведь… всё

обязательно

закончится?

По зрачкам расползается полынь. Горькая, как таблетка анальгетика под языком. Головные боли – удел рефлексирующих. Беспринципные не анализируют, а просто живут. В перерыве не запивает водой, а оставляет таять под языком. Так правильнее. Так быстрее подействует. – … и считаю, что молчанием иногда можно сказать гораздо больше, чем самым громким криком, – слова Денисовой звучат меланхолично, но легко. Мигелю её молчание до маниакального интереса прочесть хочется вслух. После эфира к ней в гримёрку заходит, дверь защёлкивает. Молча обнимает со спины. И сказать ему нечего. Потому что тишина красноречивее диалогов. Они друг в друга по уши и вдребезги. Денисова силится прервать порочный круг одной единственной фразой, которая непременно разделит на до и после. Но как сказать, не знает. Таня не умеет прощаться. Разворачивает её в объятьях, смотрит прямо. – Ты дрожишь. – Холодно. Согревает ледяные пальцы дыханием. Она лжёт самой себе, что отпустит. Его и её. Когда-нибудь… И почему-то думает о том, что в пристально смотрящих карих для неё совсем скоро не будет места.

Мигель, пожалуйста, не будь сукой, когда я уйду. А я ведь уйду. И ты отпустишь.

***

В гримёрке душно и пахнет фруктами. Кофе Денисовой остыл давно. Она складывает концертные вещи в огромный пакет, невольно становясь участником чужого разговора. – Не понимаю, почему они сразу бегут по бабам. Почему нельзя сначала развестись, выждать хоть немного, а потом... Дело даже не в уважении… – дрожащими пальцами откровенная Бузова подносит ярко-алый стаканчик к ярко-алым губам и аккуратно делает глоток, а затем продолжает телефонный разговор. Таня понимает – Олю до сих пор не отпустило. – …хотя и в нём тоже. Вот ты мне как мужчина скажи, – Оля, привыкшая к тому, что свидетелем её личной жизни является чуть ли не вся страна, повышает голос, волосы назад откидывая, и на мгновение встречаясь взглядом с уставшей от съёмок Денисовой, кажется, находит то, чего ей так не хватало. В серой радужке напротив – простое человеческое понимание. Не шаблонное сам мудак, ещё пожалеет, кого потерял, вылетающее из одинаково-гиалуроновых губ подружек вместе с сигаретным дымом. А безмолвное я тебя понимаю – тебя и твою боль. У Денисовой с Бузовой точки пересечения едва ли найдутся. Оля – искрящая, громкая, располагающая. Не иначе как шут душа любой компании. Таня – холодная, отстранённая, в себе всегда. Держит на расстоянии вытянутой руки, разговаривает тихо. Но находясь с ней в одной гримёрке, Оля в грустной улыбке чувствует что-то знакомое. В немногословной Тане выстраданная бездна – палитра тонов и полутонов. Она лучше любого психоаналитика. Потому что понимает, а не делает вид. – Ладно, давай, – Бузова заканчивает неуместный трёп, блокируя айфон. – Нам всем полезно научиться отпускать, – тихо подмечает Денисова, заглушая собственный голос шумом картонного пакета. Её способность одной фразой вспарывать грудные клетки не откровение. Но почему-то именно сейчас Оле хочется плакать – не экранно, а всерьёз. Наманикюренные пальцы Бузовой с алым стаканчиком бесконтрольно конвульсируют. Минералка превращается в девятый вал. Оля не отводит взгляда, но ответить не успевает. Дверь открывается, в гримёрку заходит продюсер. – Стааас, – растягивает Бузова, оставляет недопитую воду на столе, встаёт, разводит руки и хитро улыбается. – Привееет! – обнимает и целует в щёку, стараясь не испортить макияж. Трансформация из Оли-у-которой-болит в Бузову-которой-больше-не-больно происходит в считанные доли секунд. Таня подмечает. – Ну, я смотрю, ты готова. Пошли тогда, – Стас выходит. Уходя, Оля оборачивается, кидая древесно-карими беззвучное спасибо – той Олей, у которой всё ещё болит.

***

За плечами у Тани бессонная ночь в двух самолётах. И сейчас она даже не представляет, что может быть хуже головной боли, остротой пронзающей насквозь, когда камера ловит каждый взмах густо-накрашенных ресниц. Не представляет ровно до того момента, пока в тёмном павильоне Главкино её ни к чему не обязывающие отношения не становятся отчаянно необходимыми, резко обретая смысл. Сонный Мигель в тусклом свете мерцающей лампы поглощает американо литрами, отвечая короткими кивками девушке с копной длинных светлых волос, активно жестикулирующей. Денисова заранее примеряет на неё образ очередной сотрудницы ТНТ и равнодушно проходит мимо, когда вдруг получает в спину: – Здравствуйте, Татьяна, – приятный женский голос крадётся по спине, и та рефлекторно здоровается в ответ, поворачивая голову и встречаясь взглядом. Тёмно-синие глаза искажаются светом и кажутся мутными. Но впечатление она производит… производит. Блондинка смотрит с интересом и каким-то непонятным обожанием. – До эфира совсем ничего. Надо идти, – Мигель разрушает затянувшуюся паузу первым, машет руками и чуть не пачкает пол остатками кофе в бумажном стаканчике. Она почти доходит до своей гримёрки, когда вдруг слышит чмок, противным эхом липнущий к стенам и – Серёж, до вечера. И Тане кажется, что в шумном павильоне со снующими туда-сюда сотрудниками телеканала и танцорами это серёждовечера слышат все, но в душном июле резко становится холодно только ей одной.

***

Мигель беззвучно защёлкивает дверь и смотреть Денисовой в глаза пытается – не разрешает. – Это была она, да? – скрещивает руки на груди, гипнотизируя пол. Лёд в стакане на столике плавится стремительно, а у Тани слёзы предательски лезут наружу. С чего бы вдруг? Заставляет себя улыбнуться и, не дожидаясь ответа, собирается уйти. Тёплыми пальцами уверенно тянет её и не пускает. Денисова сосредоточенно смотрит в глаза, а затем не свою помаду с его щеки вытирает одним движением. Желание разрыдаться заглушает раздражением на саму себя – спасает неприлично дорогую тушь. Мигелю хочется взять её за руку и сбежать, куда подальше послав проектные кастинги и сам проект в частности. Но вместо этого тянется ближе. – Я хочу тебя поцеловать, – шепчет в сантиметре от накрашенных губ с серьёзным видом, скользя подушечками пальцев по щеке. Пахнет кофе и нежностью, размышляя о том, что «поцеловать» – лишнее. Он просто хочет её. Всю. Насовсем. Любить. – Испортишь грим, – дышит им сбитые секунды, противостоя соблазну почувствовать на губах родной вкус, легонько отталкивает. – Нам пора идти. Заключающий кастинг, – взглядом задерживается на карих. Пазлы складываются, и всё встаёт на свои болезненные места.

О чём молчат женщины? О любви.