Безумие

Мирон еле находит в себе последние силы, чтобы аккуратно, медленно выйти из своей девочки и, обняв ту за талию, плавно утянуть за собой. Он поворачивается на спину, проводит ладонью по влажному лбу и глазам и, обняв Аньку обеими руками, прижимает к себе. Жарко, мокро, но пиздец как хорошо. И отпускать ее пока вообще не хочется. Хотя о чем это он? Ее никогда не хочется отпускать: — Я надеюсь, что ты мне платье не порвал. Усмехается она, поддаваясь Мирону и удобно устраиваясь в его объятиях так, что её не было видно из-за его тела. – Понятия не имею, что с твоим платьем, я не особо соображал, знаешь ли. Усмехается, опускает голову и носом утыкается в черно-каштановые волосы девушки, вдыхая родной, такой привычный запах, с которым ему посчастливилось засыпать и просыпаться. Мирон и вправду не знает, что там с чужим платьем, да даже если и порвал где – похуй. Другое ей купит или точно такое же, уж как Анька захочет. Постепенно нега спадает, но Аня отходит не сразу. Ноги всё еще трясутся, и ей это нравится. Сознание обжигает одна-единственная мысль: — Блять, Мир. Таблетки дома. Она вспомнила, что последний их секс был у неё, когда соседи приходили посреди ночи и орали под дверью, чтобы они меньше орали. На что парочка лишь включила музыку на полную катушку. Стонов слышно не было. Ему сейчас лень не то чтобы двигаться, а даже просто что-то шептать, поэтому Федоров так лениво и медленно бубнит девушке в макушку короткое "в смысле?", когда слышит про таблетки. Поначалу до него вообще смысл не доходит, потому что о каком вообще смысле речь, когда в голове до абсурдного пусто? Через добрых секунд десять до Мирона доходит: они немножко проебались. Точнее не немножко, а множко, хотя он в душе не шарит, когда эти таблетки девушкам нужно принимать, как, в какое время, сразу ли или можно хоть через неделю, вообще хуй знает, поэтому здесь он Аньке доверяет. Во всяком случае, казусов не было еще никаких и быть не должно. Мирон иногда задумывался, на самом деле, о семье, о детях, но камон, посмотрите на него, его образ жизни и то, чем он занимается. Он искренне считает, что Анька в свои без месяца двадцать и со своими еще совсем детскими повадками готова к детям куда больше, чем он в почти тридцать три. Мирон знает, что она единственная за всю его жизнь, рядом с которой у него впервые возникли такие мысли, коих он ужасно боялся раньше. Почему-то он уверен, что с ней легко будет во всей этой нервотрепке семейной, без истерик по вечерам и отвратительной, невыносимой, тошнотворной бытовухи, в которую Мирон скатывался – точнее, его скатывали насильно – каждый раз, как в отношениях был. Впрочем, отношений-то серьезных было раз и обчелся, но эти моменты, когда звучали эти ужасные фразы: "Я тебя жду дома у плиты целыми днями, а ты со своими мужиками ездишь хуй пойми где". Ебаный. Страшный. Сон. Аня с трудом дотягивается до своего айфона и набирает чей-то номер: — Да. А где Настя? Короче, таблетки, у меня в нижнем ящике. Напишу номер, передашь с такси, я тут заплачу. Евстигнеева куда-то выкидывает айфон и снова тонет в объятиях Фёдорова. Девушка ловит его непонимающий взгляд и выдыхает. Говорить сейчас совсем не хочется, разве что на какие-то милые темы: — Напротив меня живут сестра с братом. Настя и Саша. У них есть ключи от моей квартиры, ну, это на всякий случай. Насти нет, Сашка передаст таблетки с такси. Аня тянется до телефона, куда-то звонит, а Мирон вообще не двигается, и ее слова как через тонну воды звучат. Тело как вата, спать хочется жутко, но, блять, ну не сейчас же засыпать, потому что до вечера нужно еще столько всего сделать, а вечером уехать. Но, блять, как же похуй. – М, – многозначительно отзывается Федоров, одной рукой лениво зарываясь в волосы Аньки, массируя медленно, мягко и аккуратно перебирая пряди, – это че, еще спускаться куда-то на улицу? Охуенно. Конечно, это не охуенно. – Сама поскачешь. Я в ебаном ауте, – и с этими словами Мирон просто-напросто кое-как поворачивается набок и утыкается девушке под подбородок, в шею, щекоча дыханием кожу и все так же вороша ее длинные волосы, – побреешь мне башку вечером? Очень в тему, Мирон. Иногда твое красноречием дает сбой. Иногда – это после охуенного секса. Вторая рука по-хозяйски ложится Аньке на бедро и на себя ее ножку закидывает. Боже, блять, как же не хочется от нее даже на сантиметр отстраняться. Почему нельзя продлить этот момент на пару вечностей? — Конечно побрею. И на затылке хуй выбрею. Аня устраивается поудобнее на его груди и начинает дремать. Сейчас хорошо, с ним хорошо. И не хочется ни о чем думать. Разве что о том, что он снова попался на её провокацию. — Я уж думала, ты меня отпустишь куда-нибудь без белья. Тихо хихикнула она, поднимая голову и касаясь губами его груди. Федоров думать вообще не может. Слышит где-то очень-очень отдаленно, как на кухне звонит его телефон. Пусть звонит хоть до посинения, блять. Такое Мирон позволяет себе редко, потому что, ну, вышел он вот таким: ответственным всегда и за все. Пиликанье прекращается через полминуты, и Мирон, шумно выдохнув, расслабляется полностью, даже не замечая, что засыпает. Нет, уебок, щас не время спать, у тебя дел гора, поднимайся, ленивая масса. Но, блять. Анька такая теплая, такая нежная, уютная. Может, нахуй оно все? Аня удобно устраивается в его объятиях. "Самое лучшее место в этом мире - это его объятия", - цитирует тоненький голосок в её голове ёбаные ванильные цитаты, от которых хочется блевать радугой. Евстигнеева никогда не была леди. Она лазила по заборам, пьяная садилась на асфальт и несла всякую хуйню, дралась, как дикая кошка, материлась похлеще любого парня. И было ещё кое-что. Она никогда и никого не хотела затащить в серьёзные отношения. А уж Мирона тем более. Она боялась этого как огня, кажется, даже больше, чем парни. Может, этим она обычно и цепляла? А хуй его знает. — Спи, Мирошкин. Она покрывает лёгкими, почти невесомыми поцелуями его лицо. — А когда проснёшься, я буду ждать тебя с малышом на руках. Евстигнеева смеётся, но на самом деле ей уже не до смеха. Она просто не готова к таким поворотам судьбы. Нет, она думала о семье, думала о детях, но не в 20 лет. У неё бы, наверное, никогда не поднялась рука сделать аборт, но сейчас она понимала, что Фёдоров по-любому её не бросит, но какой же обузой они будут. Его жизнь сейчас - это рэп, концерты и музыка, а с появлением малыша всё поменяется, и Евстигнеева больше жизни боялась, что он потом будет их ненавидеть за то, что они отобрали то, что он любил. Да, как все успели понять, Аня думала об этом не первый раз. Тряхнув головой и сбросив наваждение, девушка усмехается Она прижимается к мужчине и слышит, что Мирон засыпает. Аня с облегчением выдыхает, ибо такое случается не часто, а она ценит, как золото, такие моменты. У него дичайшие проблемы со сном, и успокаивается он в редкие моменты. Покой прерывает вибрация айфона где-то через час. Аня читает смс, после чего аккуратно вылазит из-под Мирона и натягивает его футболку, даже не думая о том, что она не особо длинная. Открывая дверь, она ожидает увидеть таксиста, но на пороге стоит её сосед собственной персоной. Аня изогнула бровь, удивляясь его появлению. — Противозачаточные? Это такой тонкий намёк? — Намек на что? - Аня реально не поняла о чём говорит парень, но сделала вид, что не заметила его пристального взгляда, скользнувшего по стройным ножкам. — Отдельная квартира, экстренная контрацепция, - в какой-то момент он оказался слишком близко, - просто сказала бы, что таким образом хочешь пригласить меня. Улыбка его не предвещала ничего хорошего, но лишнего он пока не позволял себе. Радовало, что Мирон спал и не мог видеть левого парня в своей квартире. — Эм, на самом деле, я трахалась со своим парнем, и он совершенно случайно кончил в меня, а таблетки я оставила дома. Но тебе совершенно не нужна эта информация, и я не хотела тебе её говорить, потому что должен был приехать таксист. Аня мило улыбнулась, а вот парень знатно прихуел. — Ладно, понял, отстал, ошибся, - Саша развёл руками и протянул девушке таблетки. - Прости, вышло довольно неловко. Но хотя бы поцелуй в щёчку я заслужил. — Слушай, у моего парня застилает глаза от ревности, когда он видит меня рядом с левыми парнями, и тебе просто повезло, что он сейчас спит. — А ты быстро! — И ты уйдёшь? Парень кивнул. Анька быстро чмокнула его в щёку, после чего быстро вытолкала за дверь. — Пиздец, - прошептала она. Евстигнеева быстро пошла на кухню, выпила таблетки и с облегчением выдохнула. Увидев Мироновский айфон, она воровато огляделась, после чего взяла его айфон. Там висело сообщение от Жени: "А ты уверен, что стоит её с собой брать". Аня поджала губы. Скорее всего, Женя имела в виду, что перелёт будет долгим и тяжелым, но Евстигнеева гордо вскинула носик и быстро накатала ответ: "Уверен. На все сто". Она знала, что Мирка увидит сообщение, но нехуй. Отключив звук, она снова вернулась в спальню, занырнув под одеяло к Федорову. Мирон реально засыпает. Просто, блять, засыпает и все. Это, к слову, непозволительная наглость с его стороны, и такой роскоши он себе не позволял почти никогда, только в случаях обмороков или мигрени от переутомления. Но все же он не хлюпик какой, обстоятельства научили под них же подстраиваться, и, чтобы дать прямо такую слабину, ему нужно было дойти до критической точки. Они были, но не так часто, поэтому нытье обычно в сторону оставлялось. Сейчас же – черт знает как вообще так вышло – Федоров просто спит посреди дня, хотя у него не выходной, не отпуск, не перерыв, в который можно расслабиться. Проснувшись, он обязательно на себя же наедет и себя возненавидит, но так это после, потом, а сейчас ему до охуения уютно под боком у Аньки. Ее копошений Мирон не слышит. Когда та выскальзывает из его объятий – тоже. Только рука на автомате цепляет край одеяла где-то в ногах, натягивает вверх, прямо на голову и, поморщившись сквозь сон от какой-то пустоты рядом, Федоров проваливается в сон снова. Ему снится что-то абсолютно идиотское и легкое, без кошмаров и дерганий, что-то незапоминающееся. Сколько так времени проходит – хуй знает, и, когда к Мирону плавно начинает возвращаться сознание, он вообще не торопится открывать глаза. Проходит почти минута, прежде чем он осознает: проебано энное количество времени, которое он мог бы потратить на решение всех новообразовавшихся проблем. По итогу, как обычно, Жека будет делать большую часть, а она и так не успевает даже поспать нормально со всей этой хуйней. Да, Мирон тоже не спит, но Женька – она как бы девушка, ну, знаете, так, между делом, поэтому это просто пиздец – доводить ее до такого состояния. Сам проебался, Федоров, сам и расхлебывай, только на Женю не смей скидывать. Левый глаз лениво, с трудом приоткрывается и перед собой видит что-то черное. Кажись, ткань своей же футболки. Что ж, Анька вообще дома редко свое носит: ну, видимо, нравится ей его вещи таскать, и Мирон не против от слова совсем, потому что это как-то...классно. У него нет адекватных слов, чтоб выразить свое мнение по этому поводу, но ему точно это заходит. Проснувшись, Федоров, впрочем, ничего не говорит, а просто медленно сползает ниже и ниже, пока его голова не оказывается на уровне анькиного живота. Все, что он делает, – это попросту задирает край футболки и залезает под него, лицом утыкаясь девочке куда-то в солнечное сплетение. Дышит шумно, потому что жарко становится в таком положении, но плевать. Ему катастрофически не хочется выходить куда-то за пределы ее рук и этой кровати. – Только не говори, что уже вечер, пожалуйста, – бубнит Мирон и ладонью накрывает чужую ягодицу, слабо сжимая и поднимаясь выше, к пояснице, начиная плавно поглаживать, – сколько я продрых? Не дай боже уже часов шесть, потому что в восемь ему нужно быть в офисе, а у него из сделанного – хуй да маленько. Это, впрочем, не помешает ему разнести юристов-хуистов, которые даже работу свою нормально выполнить не могут. Думать сейчас об этом, конечно, хорошо, но вот ты сначала с постели-то поднимись, Федоров, уж не до хорошего. Нашелся тут герой с наполеоновскими планами. – Надо в душик, – продолжает мямлить и не удерживается. Прихватывает губами Аньке кожу на животике и втягивает, стремясь засос оставить; ну любил он это дело, любил, что поделать, особенно на этой части ее тела, даже больше, чем на шее, – пойдешь со мной в душик? Пожалуйста? Тянет жалобно и не менее жалобную мину строит, когда из-под футболки вылезает и голову поднимает, смотря на Аньку. По сумеркам в комнате понимает, что пиздец. Телефона рядом тоже нет, и это пиздец в кубе. Ноут где-то на полу около кровати, и Мирон даже открывать его боится. Аня спала примерно также, как спал Мирон ночью: просыпаясь и прислушиваясь к его дыханию. Да, он убьёт её, когда увидит выключенный звук на телефоне, да, убьёт, когда осознает, что уже восемь вечера, но у неё не поднялась рука разбудить. Вот хоть убейте. Сквозь полудрёму она понимает, что Мирон проснулся и тихо улыбается, когда его голова оказывается в районе солнечного сплетения. — Ты продрых долго и крепко. Но не убивай, я могу помочь тебе разгрестись с делами. Просто ты ночью из-за меня плохо спал, и я не смогла тебя разбудить. Девушка ойкает и чуть ли не подскакивает, когда Мирон оставляет засос, благо, он вовремя удержал. И вот знает же дурак, что она боится щекотки. — Ты вот как обычно. Сашка, когда таблетки привёз, охуел с моих засосов на шее. — Давай договоримся. Ты щелкаешь мне по лбу один раз, если сейчас меньше шести часов, и мы, не торопясь, валим в душ. Либо ты щелкаешь два раза, я понимаю, что я охуел, и мы валим мыться в убыстренном темпе. Идет? Когда Мирон выныривает, Аня не удерживает смешка и притягивает его к себе для поцелуя. — А если сейчас пиздец сколько времени, но я жутко не хочу торопиться и не хочу обманывать тебя? Евстигнеева обхватывает его ножками и прижимается всем телом. — Но в душ нам всё-таки надо. Проблема с малышом решена, один блистер таблеток я оставляю у тебя, а второй куплю домой. Ибо что-то это как-то не дело. Мини-отчет и Анька ведёт большим пальчиком по его вискам, потом по скулам, затем заворачивает на пухлые губы и, не сдержав лёгкой улыбки, впивается в них поцелуем. — Так, судя по твоему настрою, мне придётся искать себе занятие на вечер. Ты явно будешь весь в работе, а я даже не представляю, что буду делать. Это был странный вопрос. Понятное дело, Мир не отпустит её никуда, значит, нужно было придумать что-то дома, что было крайне проблематично. Можно было позвонить Порчанскому с Женей, пропустить по пиву, но, судя по запаре, Женя сегодня будет ебаться так же, как и Мирон. — Куда можно сходить одной, чтобы было безопасно? - она переводит взгляд на Мирона. - На хуй не предлагать. Я уже сегодня сходила. Могу ещё, но ты занят. С первых же анькиных слов Мирон понимает, что все проебано. Просто, блять, потрачено. Это пиздец, и ко всем уже доселе существовавшим проблемам у него прибавилась еще и удвоенная нехватка времени. Утроенная. Нет, на Аню он не злится ничуть. Знает, как трепетно она к его сну и его состоянию в принципе относится, поэтому даже благодарен ей за всю ту заботу, что она ему постоянно оказывает. Это не злость, а скорее безысходность. Ты понимаешь, что вместо каких-то своих личных предпочтений, типа посидеть дома, позалипать в ноутбуке со своей девушкой, помаяться какой-нибудь дурью, тупо пообниматься в кровати и вместе приготовить ужин, Мирону придется впопыхах рвать в офис, разбираться с бумажками-хуяжками там, а потом еще и дома по приезде. Охуенно. Это, походу, просто естественный процесс старения: засыпать после секса, ныть на жизнь, да, да, да, понятно, дальше можно не продолжать. Анька своеобразно отчитывается о проделанном, а потом спрашивает про то, "куда ей сходить". Что ж, Мирон скорее ее запрет в этой же комнате, чем позволит снова без него переться в бары или куда там она еще собралась. Нихуя подобного. Квартира и ее стены. Максимум "Перекресток" через дорогу. Нет, такой настрой Мирона не означает, что теперь так постоянно будет, и Аня усядется взаперти на веки вечные. Это лишь на какое-то время. Чтобы внутренний обеспокоенный папочка затих и перестал так паниковать от каждого шага своей девочки без его ведома. Когда Анек выскальзывает из его объятий и направляется в душ, подгоняя его и снимая на ходу футболку, Мирон снова подлипает, пялясь на ее спинку. Ну, блять, это просто невыносимо. Это издевательство над ним с ее стороны закончится когда-нибудь? Хотя лучше бы не заканчивалось никогда. После бубнит что-то типа "да, щас приду" и с трудом принимает сидячее положение. Все тело до сих пор в состоянии ваты, и вообще не хочется никуда идти, просто вот вообще никуда. Максимум – душ, а потом снова кровать. Еще и в комнате так по-приятному темно, и только мигание индикаторов ноутбука говорит о том, что здесь есть еще что-то помимо самого Мирона. Длится бесконечно это попросту не может, поэтому Федоров берет себя в руки и поднимается, на ходу цепляя из шкафа чистое огромное полотенце. Бредет на кухню, зевает и уже не очень сильно торопится. Потому что когда со стола свой телефон берет и время видит, ничего не остается, кроме как смириться и возненавидеть себя. Почти двадцать минут девятого, семь пропущенных от Женьки, два от Илюхи и столько же от Порчи. Что ж. У него нет оправдания. Потому что сон днем не оправдание точно. Жалеть его, бедного, никто не будет, потому что Женя выматывается еще похлеще него. Когда он ей звонит, то в трубке слышит сразу же: "Блять, ну Миро-он, ну что такое, ну как это называется?" хнычущим тоном, а в ответ Федоров только миллион и один раз извиняется, пытаясь девушку успокоить и заверить, что после душа сейчас сразу же стартанет в офис. Она его не винит. Она никогда его не винит. Может наорать, может ткнуть мордой в очередную сотворенную им хуйню и спросить "чье?" таким спокойным, холодным и серьезным тоном, что аж мурашки бегут, может обидеться, но так, чисто для виду, но винить – никогда. Слишком долго с ним работает, чтобы не понять, насколько Мирону бывает тяжело. Пообещав, что привезет ей поесть и пончиков с чаем, Мирон сбрасывает, и автоматически на экране появляется диалог в вк, который он и не закрыл днем. Видит последние два сообщения, понимая, что Анька за него ответила, и улыбается. Привычно. Девушка в это время зашла в душевую кабину и быстро открыла тёплую воду, так как по спине уже успели пробежать мурашки от питерской прохлады. Первые капли воды скатились по бархатистой коже Евстигнеевой, и она облегчённо выдохнула, чувствуя как волосы тяжелеют от тёплой воды. Мирон что-то тормозил, и Аня недовольно поджала губы, не понимая, долго он там ещё будет копошиться или нет. Зайдя в ванную, Мир ловит недовольный взгляд Аньки по типу "ну и че мы так долго?" Он ничего не отвечает, только вешает полотенце на держатель справа от душевой кабины и залезает в нее, сразу же девочку к себе притягивая за талию. Молчит еще какое-то время, утыкается ей в плечо лбом, позволяя теплой воде мгновенно намочить все тело, закрывает глаза, чтобы она в них не попала, и бубнит тихо: – Одной и безопасно ты можешь пойти только на хуй и на кухню. Другие варианты пока что нефункциональны, – целует косточку на плечике перед собой и думает, почему ему так сложно, блять, собраться воедино и заставить мозг и тело работать. Мирон, на самом деле, молится всевышнему, чтобы это не было началом очередной фазы, на этот раз депрессивной. Последние три, что у него были, начинались после дневного сна, а вот мания зарождалась после ночного, то есть наутро. Это очень странная тенденция его организма, но как уж выходило. Все это приобретает сейчас оттенок какой-то хуйни, потому что на данный момент он не просто сонный, уставший и ленивый. Он апатичный, а это пиздец как хуево. Как маленький мигающий красный сигнал. – Если хочешь, можешь со мной поехать, я только за буду, – с Анькой рядом он не сорвется там хотя бы на кого-нибудь. Она успокаивать умела, – если нет, то давай, как я приеду, закажем хавчик и глянем че-нибудь, м? Так и не отлипая от ее тельца и не поднимая головы, Мирон вслепую тянется куда-то наверх, к полке, на которой стоят флаконы. Гель для душа знает по ребристости на пластике, а вот Анькин уж чисто на вид. – Твой? – спрашивает, наконец, разлепив глаза и показывая Ане какой-то оранжевый флакон, и, судя по запаху, он и вправду ее, – а, еще не забудь мне черепную коробку побрить, а то это пиздец, – "пиздец" в его понимании – это едва отросшие волосы, которые создавали иллюзию того, что он просто коротко-коротко пострижен, а такое ему не очень по душе, потому что Мирон считает, что с волосами он похож на этакого подростка, нихуя не шарящего по жизни, – хочешь – съездим куда-нибудь? Все, что скажешь. Ему как-то подозрительно хочется просто вжаться в Аньку, и чтоб та его от себя вообще никуда не выпускала. Ему откровенно хуево сейчас и все, чего Федоров хочет, – это родного человека рядом. Близко. Очень близко. Вот так, чтоб обнимала и не отходила. Как с маленьким ребенком. Пожалуйста. Наверное, Мирон всегда требует многого. Аня заебалась уже одна стоять под душем. Девушка не хотела мыться, она просто стояла под каплями воды, пока Мирона не было. Евстигнеева думала обо всем том что сейчас происходит, как между ними, так и вообще. Это все было слишком большим, даже для неё. Брюнетка вздрогнула, когда сильные руки обняли её сзади. Недовольный тон очень быстро пропадает, когда он утыкается носом куда-то ей в шею. Она помнила про его фазы, но не показывала виду. Анька помнила, как в одну из таких, кажется в фазу мании, он орал, что нахуй он ей такой больной сдался. А она просто уже привыкла и теперь не плакала во время приступов агрессии, просто ловила его по всей комнате, уворачиваясь от всего, что попадалось на пути. Брюнетка чувствовала его настрой и теперь была настороже. — Я буду с тобой 24 на 7, хочу ездить с тобой везде, а потом, через годик, я тебе надоем, – тихо проговорила она. Когда–нибудь Анька повзрослеет, станет серьёзной, перестанет ревновать и психовать без повода, но это будет не сейчас. Сейчас она дико боится потерять его, отчего часто ведёт себя глупо "Через годик я тебе надоем", - Мирона эта фраза как будто выводит из транса и заставляет испытать что-то странное. Злость? Или, может, какое-то невероятное чувство безысходности. Что-то типа того ощущения, когда человек в какой-то момент своей жизни внезапно осознает, что ему больше никуда не нужно двигаться. Утрировано все, конечно, но похоже, правда. Мирон ненавидит подобные фразы, пускай даже случайно вылетевшие на эмоциях/хуециях/еще чем-то. Даже сказанное в шутку всегда воспринималось им в штыки, черт знает почему. Но в эти моменты в нем просыпался какой-то очень зависимый маленький мальчик, абсолютно не знающий, как в этой жизни ориентироваться, пальцами цепляющийся за подол чужой юбки. Анькиной в его случае. В такие моменты он внезапно понимал, насколько слаб внутри, и никакие маски не помогут, никакие старания. Да, Аня не всерьез. А может и всерьез. Мирону хочется закрыться от подобных слов, просто закрыться, запечатать уши и уйти куда-нибудь в угол, желательно. Это все дневной сон, наверное, да? Вечно все гиперболизируешь, Федоров. Будь проще. И люди к тебе потянутся. И не будут утверждать, что когда-то тебе надоедят. А, и спи лучше по ночам. На то, на что Мирон отвечать не хочет, он и не отвечает. Но после все же смотрит на Аньку, хмурясь немного от того, как вода по лицу стекает, смотрит на нее, такую родную, такую близкую, и говорит сам себе: "Нет, Федоров, тебя любят. Успокойся. Неужели ты не видишь, какой у нее теплый взгляд, направленный на тебя? Неужели не видишь, как она беспокоится? Если не любила бы, то не смотрела бы так, не предлагала бы помочь, не стремилась бы к тебе. Хули ты вечно себе надумываешь? Какой же ты сложный, Мирон, ебаный в рот. Как Аня вообще до сих пор с тобой? Почему еще не сбежала, сломя голову?" — Да, сейчас выйдем из душа, и займусь твоей шевелюрой, - усмехнулась девушка, проводя рукой по отросшему ёжику. Аня смотрит на него голубыми глазами, пристально-пристально, словно пытаясь впитать это ощущение его присутствия в себя. Несмотря на её внешнюю уверенность в себе, Аня очень боится потерять его, боится, что окажется хуже кого-то из его поклонниц. Первое время она дико ревновала к Жене, потому что с ней Мирон проводит куда больше времени. — Мне с тобой везде и всегда хорошо, - тихо говорит она, после чего прижимается всем телом к парню. - Если хочешь, то я могу помочь по работе не хуже Жени. – Тогда поехали со мной, – возможно, Анька не очень-то и хочет, но, блять, ему правда нужно это, – пожалуйста, - тихо, еле-еле слышно из-за шума воды, шепчет Федоров. Ее ладошки скользят по плечам и поднимаются на шею, оглаживая. Они нежные. Всегда нежные. Всегда касаются так, что хочется просто расплыться под ними в биомассу, хочется свернуться клубком у нее под боком и заурчать. Анька как-то невероятнейшим образом умела успокаивать. Доводить, выводить и успокаивать. Чудо, право слово. На ее игривую улыбку и такой же тон Мирон только усмехается и молча принимается гладить ее хрупкое тельце своими ладонями, намыленные гелем. Анька тихо улыбается, после чего поворачивается к нему спиной, позволяя намыливать ей спинку. Она чувствовала, что что-то не так, чувствовала, что близко депрессия, уже сейчас в глазах ощущалась та всемирная усталость, когда кажется, что весь мир против него. Это было неудивительно, ведь Мирон делал свою работу, работу юристов, работу пиарщиков и ещё работу половину ёбаного БМ. Почему так? Потому что гиперответственный Мирошкин чаще всего решал, что лучше он сам сделает и сделает качественно, чем отдаст это кому-то и потом будет переделывать. Аня ничего не могла сделать с этим. Она понимала, что её просьбы останутся неуслышанными, а шантаж - это уж совсем неуместно, поэтому Евстигнеевой ничего не оставалось, кроме как следовать за ним всегда и везде, не давать сорваться и в нужный момент просто оказаться за спиной и сжать руку, с тихим шепотом: "Мирошкин, перегибаешь". Не раз она ловила благодарный взгляд Порчи или Женьки. Ну, если он и правда иногда перегибал. Брюнетка готова на все, лишь бы он хоть немного отдыхал и спал. Разве это много? — Всё остальное сам помоешь или тоже мне помочь? - Аня хитро смотрит на парня из-под длинных и густых ресниц. Ему не хочется ничего говорить на протяжении всего времени в душе. Ему хочется спать и, по возможности, не отпускать Аню. Точнее, ощущать ее. Чисто вот даже за руку можно взять – этого вполне себе хватит. И его дико радует тот факт, что позволить это он себе может всегда и везде. Хуй бы знал, как он без этого такого нужного контакта справлялся бы. Когда они выходят из душевой кабины, Федоров сразу цепляет огромное полотенце и, ухватив его за углы, оборачивает свою спину, тут же обнимая Аньку сзади. В итоге получается так, что он их обоих укутал. Стоит так какое-то время, носом в ее макушку утыкается, чуть ли, блять, не засыпает, потому что разморен горячей водой, и в ванной душно так, тепло. Сейчас бы взять и попросту лечь в кровать, под одеяло, а не переться на холод и разбираться с какой-то ебучей бюрократией. Почему он вообще должен это делать? На что нужны все работники БМ? Сука, как же бесит. Мирон с верхней полки над раковиной достает электрическую бритву, вместе с Анькой в руках разворачивается и выходит из ванной, тут же покрываясь мурашками от кажущегося после душа прохладным воздуха. В спальне открывает шкаф, одежду выуживает и, пройдясь по любимому телу в собственных объятиях полотенцем, надевает его Ане на голову и тихо смеется от вида. Целует кончик ее носика сквозь мокрые волосы, сам пытается вытереть тело и напялить сразу же белье, джинсы и первую попавшуюся на полке футболку, чисто белую. Аня тихо хохочет, когда Мирон мало того, что укутывает её в полотенце и в таком виде идет в комнату. Девушку пробила мелкая дрожь от холода, поэтому она лишь крепче прижалась к Фёдорову, терпеливо ожидая, пока он оденется. Сама же она натянула любимые шорты, которые подчеркивали формы девушки и были довольно короткими. Ну не виновата она, что у Мирона из её одежды были только они. Затем она натянула его футболку, понимая, что она прикрывает её шорты, поэтому завязывает её чуть выше пупка. — Ну что? - она развела руками на его взгляд. - В последний раз я забирала у тебя все вещи, кроме этих шорт. Лифчика у меня не было вчера, поэтому только так. Аня собрала волосы в хвост, после чего завязала футболку повыше. — Потом опущу, не переживай. – Я это, в ванной буду, – Миро указывает большим пальцем куда-то назад и кивает на бритву в руке, мол, ну, ты сама поняла. Выходит из спальни и, забежав на кухню за телефоном, снова заходит туда, откуда недавно вышел. Непроизвольно ведет плечами от приятного ощущения теплого пара в воздухе и садится на бортик ванной лицом к кафелю. Босыми стопами упирается в противоположный бортик и, дожидаясь Аньку, лезет в телефон, проверяя всю кучу уведомлений. Не всю, конечно же, ладно – половину просто пропускает мимо внимания. Но в твиттер заходит, читает всякую дебильную и достаточно умную еболу, что ему пишут. На то, что заинтересовывает, – отвечает Девушка зашла в ванную и забрала у Мирона телефон. — Всё, сейчас у нас время мировых причесок. Мирон очухивается только тогда, когда у него из рук выхватывают телефон, убирая куда-то в сторону. – Ну, эй, – себе под нос, нежели девушке, и гримасу еще такую надо состроить обиженную и очень насупленную обязательно, потому что он даже сообщение не дописал, ну е-мае, – ну и ладно. Сначала смотрит в стену и никак не реагирует, скрестив руки на груди, но потом непроизвольно улыбается, когда заводит ладонь назад и бедро Аньки накрывает, медленно поглаживая. Так спокойнее, что ли. И приятнее. И можно глаза закрыть вообще, можно даже и поспать, на самом деле, но это громкое "ж-ж-ж" от бритвы не дает этого сделать. Анька сначала пищала и противилась, что она не умеет, а вдруг она накосячит, но Фёдоров просто взял её руку в свою и начал брить. Теперь она уже могла с закрытыми глазами делать. Это был какой-то их своеобразный быт, с вечными подколками, с постоянными знаками внимания. Это был их маленький мир. Закончив, она поцеловала его в бритую голову и довольно улыбнулась. — Ты готов, лысая башка. Впрочем, Аня заканчивает быстро. "Ты готов, лысая башка". Что ж. Очень привычно. Федоров тихо смеется, мотает головой машинально, ладонью по ней проводит, понимая, что побрит не под ноль, но близко к нему, и оно к лучшему: так и хотелось. Анька убрала бритву и быстро прибрала всё. — Ну чего стоишь? Чеши отсюда, сейчас все волосы по квартире разнесёшь. – Да чешу, чешу, – отзывается Мирон, но двигается с места не сразу, потому что ждет, пока Анька наклонится, но та как будто специально стоит столбом, поэтому, все поняв, он только фыркает, бубнит что-то вроде "ой-ей-ей", закатив глаза, и выходит из ванной, уцепив заодно и свой телефон . На самом деле, она просто не хотела наклонятся при нём, потому что обычно, когда она наклонялась в этих шортах, то потом подскальзывалась на слюнях. Как это было слишком сексуально, что ли. Но сама Анька так не думала, ибо не считала себя неебически сексуальной. Аня закончила с уборкой, после чего пошла собирать в рюкзак Мирона все свои вещи, для которых у неё был свой уголок в этой квартире. Она очень любила рисовать, но мало кому показывала свои работы. Девушка открыла шкаф, в котором лежали стопки альбомных листов, огрызки карандашей и куча незаконченных эскизов. Она никогда не запрещала Мирону лазить туда и что-то смотреть, на самом деле, для неё это была высшая степень доверия, хотя стесняться было чего. Чего? Да того, что там была целая стопка его рисунков. И не объяснишь же никому, что любит она его, поэтому рисует, поэтому, когда смотрит на него, вбирает каждую частичку, пытаясь потом перенести на бумагу. Так было легче, особенно когда он уезжал надолго. И с каждым разом рисунки получались всё лучше и лучше. Но всё же Аня надеялась, что он не заглядывал, а то подумает ещё, что маньячка какая-то На кухне Мирон по-быстрому доедает со своей тарелки, кое-как как с набитым ртом пытается на басурманском объяснить Порчи, что, пока он едет, они все в офисе могли бы составить список по порядку, че на повестке дня и всякое такое, пару раз посылает португальца нахуй на чистом русском, а потом почти давится, потому что ржет с очередной долбоебской шутки, понятной только им двоим. Все в желудке утрамбовывает кофе растворимым (холодным, ибо на кипячение водички времени нет), убирает посуду в раковину и выдвигается в спальню, чтобы Аньку забрать таки и выскребстись из квартиры, но та в другой комнате, видимо. Забрав ноутбук, зарядный блок и напялив на себя толстовку на замке, накинув на голову капюшон (подальше так, чтоб вот вообще его видно не было из-под ткани, желательно), Мирон заходит в соседнюю комнату и видит, как Анька что-то в его собственный рюкзак собирает. – Переселение народов? Опирается о дверной косяк плечом с этим долбанным ноутбуком под мышкой и хмурится, следя за чужими движениями. – Ты че складываешь-то? И все-таки подходит ближе, бесцеремонно заглядывая в рюкзак. Еще больше хмурится и свободной ладонью достает первый попавшийся под пальцы лист из стопки в картонной обертке. Достает и смотрит на себя же. Аня не успела пикнуть, как Мирон уже отобрал рисунок и стоял рассматривал его. Девушка не считала, что хорошо рисует, ведь она самоучка. Когда ее отправляли в 11 классе, то отнекивалась, говорила, что уже не время, что уже поздно, поэтому просто рисовала. Она могла сделать это посреди улицы, когда видела что-то подходящее, в студии, везде. Поэтому у нее в каждой сумке лежал блокнот и херова туча карандашей. И, кстати, у Мирона вскоре начало появляться то же самое. Ее умение рисовать, кстати, очень помогло ей в еще одном увлечении - фотографии. Вот только она все никак не могла купить новую камеру, ибо свою старую расфигачила, когда упала на неё. Сейчас девушка откладывала деньги, подозревая, что Мирон периодически подкладывает туда суммы. Анька насупилась, наблюдая за тем, как Мирон рассматривает рисунок. - Хочу Порчи нарисовать. Я все никак не могу запомнить и перенести на бумагу. А когда первый раз нарисуешь, там уже проще. Мирон знает, насколько его Анька невероятно рисует. Знает и постоянно показывает ее работы всем своим знакомым, постоянно фоткает и себе сохраняет, постоянно удивляется как в первый раз, хотя должен был привыкнуть. То, на что он смотрит сейчас, он не видел. Видел многие свои портреты, которые в большинстве случаев сам находил, когда решал посмотреть, "чего там Анек за эту неделю понаделала". А вот этот еще нет. Он из тех, что ни с чего не срисованы, из тех, где основой послужила не фотка, а воспоминание. Это просто его лицо, ожившее на листе с помощью черной ручки и карандаша, взгляд, устремленный вниз, какое-то напряжение и задумчивость на лице, обнаженные плечи и половина груди. И это странно. Мирон сам-то рисовать умеет. Ну, как бы так получше сказать, никак, пожалуй. Никак не умеет. Поэтому для него это истинное доказательство таланта в его чистом виде. – Я просто не понимаю, почему ты не хочешь быть тату-мастером, – Мирон машинально поворачивает рисунок Аньке, будто бы "вот, ну посмотри же!", даже не заморачиваясь, что это как бы ее собственная работа, – ты знаешь, какое бабло они заколачивают? Ну или хотя бы эскизы рисовать. На заказ. Это же охуеть. Трясет листком и, не дожидаясь чужого ответа, легонько щелкает Аньку по носику. – Дурында, – аккуратно всовывает рисунок между остальных, а затем застегивает молнию рюкзака, чтобы та еще чего не начала собирать, – я сам тебе твое же портфолио составлю и отправлю на курсы мастера. Я хуй позволю, чтобы твой дар в задницу ушел, окей? Закидывает лямку рюкзака на плечо и оценивающе так смотрит на еще не одетую девушку. – Волосы высуши, а. И переезжай уже, блять, заебала свои вещи туда-сюда вечно мотать, как кошка кусок сала. Выходит с этими словами из комнаты, уже из прихожей кинув: "Рисунки забираю, чтоб в офисе глянуть". Девушка не успевает вообще ничего сказать, как Мирон сгребает ее рюкзак. - А вдруг я залажаю? Татуировки - это на всю жизнь, не хочу, чтобы меня потом ненавидели. У Евстигнеевой глаза стали по пять рублей, когда он сказал про портфолио. Девушка покачала головой. - Думаешь, они там идиоты? Нахуй им самоучка. Там корявостей просто дохуя. Ну уж слишком критичной она была по отношению к себе самой. Брюнетка быстро высушила волосы, пытаясь вспомнить, откуда у Мирона ее фен и когда она его привозила. Закончив, она повертелась перед зеркалом, опустив рубашку чуть ниже, ибо на животе красовался смачный такой засос. На шее то она спрятала, под двадцатью слоями тоналки. - Федоров, блять, понаоставлял следов,а мне теперь мучайся. – Ой, хватит жаловаться! – Мирон морщится, сидя на выступе шкафа, обхватив руками рюкзак как самую ценную вещь истории, – у меня вон, – тычет пальцем себе под ухо, где засос зиял как влитой, – красуется от тебя. И ниче, не ною. - Мир, у меня их три, блять. Аня усмехается, но продолжает красится. Девушка уже освоилась у него дома, она знает, где лежит каждая мелочь, при том, что это не всегда знает сам Мирон. Это было чем-то большим, чем обычная семейная бытовуха. Ане казалось, что у них никогда не будет нудного бубнежа, наездов, мелочных ссор по поводу денег и всего прочего, именно поэтому стоило переехать. Просто потому, что это будет крышесносительно, во всех смыслах этого слова. Насчет семьи, Евстигнеева не думает - рано. Она не считает себя готовой к этому, да и с трудом верит, что Мирону это надо. И считает, что с его образом жизни он вряд ли когда-нибудь успокоится. За штампом в паспорте она не гонялась, привязать его к себе ребёнком? Не дай бог. Она просто была рядом, а большего, как бы, и не нужно было. Она бубнит, но видно, что не со злостью, а даже как-то довольно. Ей нравится, когда он так делает, словно действительно метки, которые показывают, кому она принадлежит. Сердцем, и душой, и остальными частями тела. Евстигнеева красится на скорую руку и вскоре уже обувается. - Мир, ну я же не смогу сделать это, во-первых, сама. А во-вторых, на обычном такси. И да, подумай хорошенько, прежде чем такое предлагать, ибо у меня вещей много, обуви тоже, еще косметика. И в ванной у тебя будет в десять раз больше тюбиков. И мои волосы по всей квартире. И по всей квартире рисунки. Ты к этому всему готов? А, и мы еще про ПМС не говорили. Он наблюдает за Анькой, за ее торопливыми движениями, за тем, как она красится спешно – так, по-легкому – и понимает: ему нравится. Нравится видеть ее у себя дома. Нравится ее беготня по его квартире. Нравится, что она заполняет полки в его шкафу, в его спальне. Нравится ее голос в этих стенах, непривычные звуки посуды на кухне, когда она готовит, шум воды в ванной, когда она в душе, его вещи на ней и даже подводка для глаз, которую Анек раскидывает, теряет, а потом он находит ее почему-то в капюшоне своей же кофты. Он влюблен не только в девушку, но и в эту жизнь, что она привносит в эту бетонную коробку, такую пустую без нее. Они срутся и орут. Она бесится от того, что Мирон никогда не заправляет постель и никогда не вытирает стол от воды после мытья посуды. Он бесится от того, что Анька салфетки, которыми косметику стирает, оставляет на столе всегда, а ебучие чайные пакетики остаются в кружках. Но Федоров не хочет иначе. Он хочет с ней. Полноценно. Во всем. Как, блять, семья. С хомяком. Или котом. Которого когда-нибудь заменит ребенок. Мирон знает, что так будет. Потому что хочет. – Бля, киса, я сто лет как все решил и тебя к себе зову. Это ты че-то ерепенишься. Не хочешь – я обижусь, но не буду заставлять. Если хочешь, то завтра же перевезем все твое ко мне. Или сегодня, как тебе удобнее. Тебе ж еще собраться надо. В Берлин, естественно. - Давай сегодня, но ты в офисе пробудешь часов до двух, это минимум. Потом переезжать? Мы умеем на сумках. Так что можно завтра. На самом деле, Аня давно была готова сгрести все и просто остаться тут. Ждать Федорова в его квартире куда проще, чем в своей. Но это же бытовуха, которая не всегда положительно влияла на отношения. И ей, если честно, было немного страшновато. - Мы едем или нет, копуша? Аня едва сдерживает улыбку. Она все так же в шортах, завязанной на животе футболке и кроссовках. - Идти мне больше не в чем, после последней ссоры я все увезла. Мирон смотрит на Аньку и все ждет, когда та, наконец, оденется, и продолжить хочет свой монолог. – В смысле? Повисает тишина, и он прикидывает взглядом, насколько все плохо. – Ля, ты шо, краля, ебанулась? На девочке ничего нет, кроме шорт да футболки?! Это как называется? Ну и хули делать? – Я не понял, а ты, блять, в бар вчера ездила в чем? В одном платье? Бля-ять, – закатывает глаза, откидывает голову назад, упираясь затылком в шкаф, и мычит от безысходности, – проблема на ножках, блять, пиздец. Видя взгляд Мирона, Аня понимает, что пиздец. И ей, и всему. А потом еще и от Жени за то, что так долго. На фразы Миро она лишь пожимает плечами. - я была в куртке, но она где то в баре осталась. Ты ж меня из туалета в платье вынес. Резко поднимается, отставляя рюкзак, и прямо в кроссовках шагает в спальню, чтобы оттуда свою самую длинную и теплую толстовку выудить. Находится. Рибоковская какая-то. Анька в ней утонет, потому что сам Федоров-то в ней немножко идет ко дну. В прихожей всучивает одежду в руки девушке, а сам из шкафа у двери достает куртку от Лейзера, ярко-красную такую, с оранжевым. – Бля, все подумают, что я тебя на улице подобрал и в свое одел, чтоб согреть. Она внимательно наблюдает за тем, как он проскальзывает в комнату, и недовольно морщит носик. Мыть-то пол потом не ему. Девушка тряхнула головой, ибо рассуждает уже как бабка, которой, как минимум, 80 лет. Увидев эту огромную толстовку, Аня мотает головой. - Я это не надену. Миро, блять. Она не договаривает, так как Федоров натягивает толстовку ей на голову. Аня послушно надевает ее нормально, после чего еще и куртку. - Блять, я как чмо, - плаксиво говорит она. Но Федоров и слышать ничего не хочет, лишь подталкивает к выходу. На мгновение, когда мужчина закрывает квартиру, Аня теряется в его кофте, ощущая запах практически кожей. Брюнетке не дают долго насладиться моментом, но зато целуют, и Анька, довольная, как слон, отвечает, скользнув язычком в ротик. Мирон говорит, пока быстро Женьку набирает и вместо "привет" кидает "выходим из квартиры, не кричи". Сразу же спрашивает: "Долго объяснять, но заказ быстро оформить сможешь кое-какой?" Саму Аню не спрашивает, потому что вредным жопам, без спроса уходящим бухать в бары и увозящим от него свои вещи после ссор, слова не давали. – Давай-давай, шуруй, на выход, – подталкивает девушку к двери, зажимая телефон между плечом и ухом, цепляет ключи от квартиры и машины и выходит следом, – давай там какую-нибудь экстренную доставку, я не знаю. Прямо в офис, – а это уже Женьке в трубку. Пока в лифте едут, Мирон разъясняет кое-как. В итоге Женек заказывает в Рибоке женские лосины, какие-то леггинсы (по погоде, блять), кроссовки нормальные (по погоде, блять, тоже), худи теплую и куртку заодно, спортивку. А, и шапку. Без нее никак. Размер Анькин Федоров знает, поэтому все упрощается. – О-ой, с-су-ка, – цедит сам себе под нос, отключаясь и пихая телефон в карман, – в шубах будешь ходить. И валенках. Заебала. Да, она заебала. Поэтому Мирон и целует ее мягкие губки на выходе из парадной, едва проникая языком в ротик. С трудом отрывается, мыча, и спохватывается: – Бегом, блять. Насчет три должна быть в машине. Раз! Машина, впрочем, совсем рядом стоит с подъездом, и двери Мирон уже разблокировал. – Два! О-о, ну и клуша, блять. - Да бегу уже, - бурчит Аня и за секунду преодолевает расстояние между домом и машиной. Мирон смеется, но не продолжает: Анька успевает и запрыгивает в салон, юрко так, сразу дверь захлопнув. Спряталась. Федоров, открыв дверь со своей стороны, заглядывает внутрь и бровь приподнимает. Девушку немного трясёт от холодных сидений и непрогретой толком машины. Но она быстро устаканивает стук зубов, иначе еще сильнее получит. Следом залетает Мирон и буквально сразу же впивается в её губы. Хотелось, чтобы это никогда не кончалось, чтобы все и всегда было именно так. Аня обхватывает его лицо пальчиками, которые еле видны из-под огромной толстовки, и лишь углубляет поцелуй. Отрываться не хочется, как и ехать куда-то, но есть еще слово надо. – Не довезете до центра? За пятихатку. Ответа не дожидается: садится на водительское и буквально сразу целоваться лезет. Ну хочется ему, ну блять, ну что он может поделать?