Обмани меня

Кастиэль видел достаточно много фильмов, где главный герой в результате какого-то происшествия терял память. И, честно говоря, он надеялся, что его ждет такая же участь. Потому что очнуться и услышать пиканье какого-то аппарата сбоку - это было не самым приятным моментом в его жизни. Виолончелист нехотя разлепил тяжелые веки и уставился перед собой, шипя от внезапной и резкой головной боли. В помещении, в котором Кас позже опознал больничную палату, было чересчур светло, а он слишком привык к темноте за то время, что был без сознания. Да, эту часть он помнил. Кастиэль прекрасно помнил, как попал под машину, как трещали кости, как по лицу текло что-то вязкое и соленое, как вокруг кричали и рыдали женщины и как его пытались вытащить из-под колес. Мужчина прекрасно помнил, как его положили на носилки, как доставили в больницу и скинули на операционный стол. Помнил, как какая-то медсестра просила не закрывать глаза и говорить с ней, пока врач подготавливал нужные инструменты. Помнил, как ему вставили иглу в руку, – или в то, что от нее осталось, потому что Кас не мог оценить серьезности ущерба пока что – и помнил, как все покрылось дымкой и его затянуло в черную дыру. В темноту, которая продолжалась слишком долго, и где было тесно, холодно и слишком пустынно. Слишком одиноко. И Кас надеялся, что когда это все кончится, когда он, наконец, придет в себя, то будет не один. Ему впервые в жизни захотелось, чтобы рядом оказался кто-то из родных. Но, открыв глаза, виолончелист не застал никого: белоснежная палата давила своей пустотой, выглядела слишком нескладной и большой для одного человека. А еще слишком напоминала Кастиэлю об одном человеке. Дин. Темноволосый мужчина не знал, чем были вызваны эти ассоциации, – то ли тем, что познакомились они с Винчестером тоже в больнице, то ли тем, что холодный кафель на полу напоминал о том туалете в аэропорту, с которого все и пошло наперекосяк – но знал только, что что бы это ни было – оно заставило его задыхаться. Сердце колотилось в груди в таком ритме, с каким, кажется, даже не живут, а воздуха катастрофически не хватало, как бы Кас ни заглатывал его открытым ртом. Но страшнее всего был почти животный, пробирающий до позвонков страх, который бурлил внутри, выплескивался густыми пенными волнами за рамки происходящего и разгонял кровь еще сильнее, заставляя сердце биться еще чаще. Касовы руки хватали простыни, выкручивали их, бились о больничную кровать, а затем сомкнулись на горле. И перед глазами снова потемнело. *** Когда Кастиэль снова очнулся, на его лбу лежала теплая рука. - Мам, он снова с нами, - тихий женский голос, в котором Кас мигом признал Анну, обратился к другой женщине, которая тут же подошла к кровати и посмотрела на своего сына. - Как ты себя чувствуешь, милый? Виолончелист смотрел на нее и видел совершенно постороннюю женщину. Нет, в знакомых чертах лица, в голосе, в одежде и любимых серьгах Кастиэль узнавал свою мать, но ощущения были совершенно иными. Мужчина смотрел в ее ледяные, темно-синие, как и у него самого, глаза, и кожа покрывалась мурашками. Он не хотел видеть эту женщину. Воспоминания, связанные с ней и заткнутые за пояс сознания, сейчас почему-то стояли перед глазами особенно ярко, вызывая неприятное жжение в горле и тошноту. Хотелось оттолкнуть ее, заорать что есть мочи и приказать убираться. И Кас почти это сделал, но когда открыл рот – воздух снова начал ускользать. Снова то же удушье, то же чувство страха и безнадежности и обжигающие щеки слезы. И снова обморок. А потом Кастиэль снова пришел в себя, увидел сидящую в углу комнаты мать и все повторилось. В итоге женщине запретили даже приближаться к собственному сыну, и виолончелист не мог не признать, что от этой новости от души что-то отлегло. К нему по-прежнему заходили отец, сестра и брат. Они сидели подле его кровати, Анна даже держала за руку, поглаживая большим пальцем больничный браслет на запястье, и все будто чего-то ждали. И Кас знал чего именно: они ждали, когда же он заговорит, потому что с момента, как мужчина вышел из комы, прошло четыре дня, а он все не сказал ни слова. Кастиэль бы и рад ответить на вопросы своих родных, но почему-то не мог. Язык каждый раз словно присыхал к нёбу, горло сжималось - и виолончелист не мог выдавить из себя ни единого звука. А каждый раз, когда старался себя пересилить - его неизменно настигала паническая атака, которая с каждый разом становилась только сильнее и выматывала еще больше. И, наконец, организм виолончелиста не выдержал. Кас иногда думал, что люди лгали про «нервные клетки не восстанавливаются». Потому что, если так, то он уже давно должен был слететь с катушек. В лучшем случае. Но он продолжать жить, продолжал терпеть всю тяжесть, что раз за разом ложилась на его плечи, продолжал копить все внутри и терять эти самые нервные клетки. Да, он давал слабину, его «кран» достаточно протекал, но все же он мог функционировать. Впрочем, это не лишало его мысли, что в один прекрасный момент все должно было кончиться. Все должно было прийти к своему логичному концу. Кас сорвался. Очередное утро застало его врасплох, выдернуло из слишком приятного, удивительного, почти волшебного сна, о содержании которого не хотелось говорить. Это был день с четверга на пятницу, и виолончелист отчаянно хотел верить, что его сон сбудется. И, в то время как его мечты были воодушевляющими и прекрасными, реальность оказалась совершенно иной. В этой реальности он был прикованным к постели, забинтованным с головы до пят, не способным даже сесть без посторонней помощи. Врачи говорили, что угроз для жизни не было, что со временем все системы восстановятся и Кастиэль сможет нормально ходить, двигаться, бегать. Но вот об игре на виолончели придется забыть. Или учиться заново. И профессионально играть Кас больше не сможет. Это и его невероятно реалистичный сон стали последней каплей в чаше, в которой уже валялись семейные неурядицы, панические атаки, общее истощение и подавленность, болезненные воспоминания из прошлого - и Дин, его до безумия красивый и понимающий Дин, который сейчас был не рядом, а за тысячи километров. Никто не сказал Касу, что это – вынужденная мера, на которой настояла его мать. Никто не объяснил Касу, что Винчестер противился изо всех сил, что напивался до чертиков чуть ли не каждый день, пока был здесь в первую неделю случившегося. Никто не посчитал, что это стоило говорить Кастиэлю, который и так был до одури нестабилен. Возможно, это и сработало бы, не касайся это Каса, который вот уже несколько месяцев чувствовал не просто привязанность к автомеханику, а саднящее, неуютно копошащееся внутри ощущение, в котором с трудом можно было узнать любовь. Но Кастиэль знал, что это была именно она. Да, для многих любовь – что-то светлое, разжигающее огоньки и играющее всеми цветами радуги, но его любовь могла быть именно такой: покорёженной, скомканной, неразборчивой и некрасивой. Совершенной в своих несовершенствах. Кастиэль сломался, потому что он не мог справиться со всем в одиночку. Сломался, потому что ему жизненно необходим был кто-то рядом. Потому что, как бы мы ни противились, порой один человек способен изменить нас. *** - Эй, Кларенс, не хочешь присоединиться? Кас поднял доселе опущенные в газету глаза на невысокую девушку со светлыми, будто выжженными перекисью длинными волосами. Ее губы были растянуты в небольшой лукавой усмешке, а одна бровь вопросительно поднята. Одета она была так же, как и сам виолончелист – простые белые брюки и белая футболка с небольшим треугольным вырезом. - Я не в настроении, Мэг, – темноволосый мужчина устало бросил девушке, потерев переносицу двумя пальцами. Он действительно был в скверном расположении духа. Впрочем, ему все равно было намного лучше, чем несколько недель назад. Чем тогда, когда его перевели в психиатрическое отделение. Разумеется, нервный срыв, особенно такой резкий и бурный как у Кастиэля, не остался незамеченным. Его нельзя было игнорировать. Но и лечить было трудно, пока мужчина был немобильным. Поэтому Габриэль и написал Дину. Старший Новак надеялся, что Винчестер сможет помочь. Но неосознанно сделал только хуже. *** Кастиэль находил, что дышать было трудно. Не так, как при панических атаках, нет, а так, словно в легкие затолкали мешок с песком. Каждый вдох казался несоизмеримой нагрузкой, зато каждый выдох дарил ни с чем не сравнимую легкость. Каса теперь ни на секунду не оставляли одного. Над его койкой дежурили то Анна, то Гейб, то какая-то медсестра, которая пыталась его разговорить. Но, опять-таки, напрасно: виолончелист просто не мог ничего сказать, хотя сказать и было что. Но мужчина только продолжал лежать и пялиться в потолок. Впрочем, если ментально никаких улучшений даже не намечалось, то физически Кастиэль крепчал с каждым днем. Спустя неделю после срыва он уже смог сесть нормально, а еще через несколько дней – сделать пару шагов по палате. И, хотя после такой прогулки Кас чувствовал себя разбитым и до жути уставшим и проспал несколько часов, доктора, родственники да и сам виолончелист были рады. Улучшения были на лицо. А потом появился Дин,- не менее уставший, выглядящий изрядно побитым жизнью в одиночестве и неведении, но теперь с искристыми глазами и теплой улыбкой – и самообладание Кастиэля, то немногое, которое он успел возобновить, снова полетело в тартарары. Когда Винчестер сел рядом, виолончелисту стало трудно дышать. Когда светловолосый мужчина взял его за руку, Кас отворил губы и пытался поймать больше воздуха. Когда Дин сказал, как сильно скучал, Кастиэлю захотелось вырезать себе сердце. А еще больше ему захотелось порезать себе руки, как в старые добрые времена. Эти желания были настолько реальными, настолько материальными, что сгущали воздух. Казалось, даже Дин их чувствовал, потому что вмиг нахмурился и прижал свою горячую ладонь к покрытому холодным потом лбу Каса. - Тебя лихорадит. - Уйди, Дин, - тихо почти прошипел темноволосый мужчина, потому что сил – и воздуха – на большее ему не хватало. Он попытался чуть оттолкнуть Винчестера, но был слишком слаб. И эта слабость, эта неспособность только больше поддевали его. Автомеханик же не спешил двигаться с места, а лишь смотрел на Каса, на его перебинтованную поясницу и пожелтевшие синяки, и разительно ничего не понимал. Он не понимал, что происходило, что он здесь делал и почему Кастиэль его отталкивал. Понимал только, что не хотел его отпускать, не хотел снова лишиться. Он просто-напросто не вынесет больше. Поэтому Винчестер, несмотря на слабые протесты со стороны другого мужчины, прижал того к себе, провел рукой сквозь заметно отросшие пряди и затем вниз по слишком отчетливо выступающим позвонкам. Его обуревало желание провести языком по всем выступающим косточкам, пересчитать их, убедиться, что Кас цел и невредим. Хотя бы в физическом смысле. Потому что Дин знал, как разбит другой мужчина был внутри и как много времени и сил потребуется на то, чтобы собрать его снова. Кастиэль был даже не вазой, разлетевшейся на куски, даже не десятитысячным пазлом, который хорошенько встряхнули в коробке. Темноволосый мужчина был растоптанными в пух и прах останками когда-то светлого и подающего надежды мальчика, который единственно хотел играть на виолончели и не знать бед. Ну, или хотя бы тех, с которыми его сейчас сталкивала жизнь. Дин продолжал прижимать к себе Каса, который уткнулся лицом в его подмышку и тихо всхлипывал, опустошая себя снова и снова, как и все предыдущие дни. Только тогда он топил слезы в подушке, а теперь – в живом, податливом теле, которое реагировало, мягко вибрировало под ним, согревало своим теплом и дарило ощущение комфорта. Тело, которое через несколько секунд отстранится. И Кастиэль вцепился в рукава куртки Винчестера мертвой хваткой, не позволяя тому сделать ни шагу назад. Да автомеханик и не хотел. Они просидели так около двадцати минут, хотя казалось, будто прошла вечность. За это время плач виолончелиста превратился в долгие, чуть рваные вдохи; пальцы, державшие Дина за плечи, разжались, и руки безвольно упали на кровать. А еще спустя пару минут Кас нашел в себе силы поднять голову и наконец-то посмотреть Дину в глаза. Чувства, которые испытал при этом Кастиэль, трудно описать: вряд ли придумали такие слова. Единственное, что понял темноволосый мужчина: он готов был сделать что угодно, лишь бы эти зеленые глаза, лишь бы их обладатель хотели Каса. Хотели во всех смыслах этого слова. Поэтому следующие слова показались виолончелисту вполне логичными. - Думаю, мне нужно лечиться. *** Именно так Кастиэль оказался сначала дома, а потом в местной психиатрической клинике. Именно так он встретил Мэг, которая скрашивала его длительный курс лечения. Они были слишком похожи, – Мэг и Кас – но, в то же время, слишком отличались друг от друга. Кас попал сюда, потому что не мог принять то, каким он был, Мэг – потому что прекрасно принимала свое сумасшествие и считала его нормой. - Однажды обнаруживаешь, что чуть хуже остальных. Ты не урод, не мутант, не жлоб. Просто ты воспринимаешь многие события и окружающих людей чуть острее, чем необходимо. Тогда ты совершаешь вполне естественный поступок – упаковываешься в ракушку, чтобы никто не смог причинить тебе боль. Я, к примеру, сама начала причинять людям боль – выдирала волосы у тех, кто мне не нравился. За это и загремела сюда. Но вот в чем проблема, Кларенс: во всех этих таблетках, терапии и прочей дребедени есть лишь один побочный эффект. Вместе с возможностью чувствовать боль ты теряешь способность любить. Кастиэль и Мэг проводили все свободное время вместе. Потому что были единственными пациентами, которые разговаривали, потому что так было надежнее, потому что так не было ощущения, что ты сходишь с ума. Так не было ощущения одиночества. И в их обычный вечер, который неизменно находил их в комнате отдыха за шахматным столом, Мэг пыталась вытащить Каса на откровенный разговор. Пыталась докопаться до тайников его души, до всего, что он так хорошо прятал. А еще у этой девушки был нюх на Касову ложь. Ей не нужен был никакой язык тела, никакие взгляды, чтобы понять, когда виолончелист лгал, а когда говорил правду. Она просто чувствовала это. Чувствовала, потому что сама врала так же много. Впрочем, делала это по собственному желанию, а не по неизвестному внутреннему наитию. Мэг вообще понимала Кастиэля. Да так, что мужчине было страшно, потому что в каждом слове, которое покидало рот девушки, он неизменно узнавал себя. Может, это потому, что руки Мэг были так же исполосованы розоватыми рубцами, а в глазах сквозила та же едва заметная усталость, но факт оставался фактом. Если бы не Мэг – Кас никогда бы не смог преодолеть свой внутренний барьер. Девушке удавалось постепенно ломать ту стену, которую виолончелист так упорно возводил. Не это ли было самой основной задачей, которую ставил перед собой Кас, записываясь на лечение? *** - Фу, ты что, серьезно пьешь эту гадость? – Мэг выдернула из руки Кастиэля белый пластиковый стаканчик с таблетками. - А что мне остается делать? Ты, кстати, тоже их приняла,– глухо ответил мужчина, запивая лекарства водой. Девушка покачала головой и выпятила язык, под которым до сих пор лежали все прописанные пилюли. Оглядевшись по сторонам, Мэг осторожно сплюнула их в ладонь и поспешно спрятала в лифчик. - Вот так. - Что? Зачем? - Как это зачем? Господи, Кларенс, не будь таким тупицей. Ты что, серьезно считаешь, что это все, - девушка обвела рукой два пустых стаканчика из-под таблеток, - помогает? Черта с два. Это не выход из ситуации, а только отсрочка. - И как же тогда лечиться? - А никак! Как там говорил Дали? «Хватит лечиться. Сублимируйте - значит, преображайте»? Так вот, я согласна. К тому же, даже Фрейд, черт бы его подрал, говорил что-то про сублимацию, - Мэг повела бровью на свой любимый манер, и Кастиэль фыркнул. - Из твоих уст это звучит ужасно пошло. Вряд ли Дали имел в виду именно это. - А что? То, о чем ты подумал – тоже вариант. Только подумай о том, сколько у нас в стране секс-зависимых. - Не хочу об этом думать. - Ты такой пуританин, что иногда мне становится скучно. - А ты такая шлюха. И, несмотря на общие оскорбления, они оба улыбнулись и разразились смехом, на который обернулись все остальные пациенты и медсестры. - Допустим, - снова продолжил Кастиэль, когда они перестали быть центром всеобщего внимания. - Что допустим? Кларенс, я не умею читать мысли. - Я о сублимации. Разве это не эскапизм? - Возможно, но что нам остается? Мир слишком жесток. Все мы немного эскаписты. Мы непрерывно разговариваем с собой о нашем мире. Фактически, мы создаем наш мир своим внутренним диалогом. А когда перестаем разговаривать с собой, мир становится таким, каким он должен быть. *** Спустя месяц после начала лечения Кастиэлю вернули мобильник и разрешили возобновить контакт с внешним миром, который ранее был полностью закрытым от его глаз, потому что того требовала реабилитационная программа. Сказать, что Кас был рад, – ничего не сказать. Ему хотелось скакать до потолка от переполнявшей радости. Впрочем, он до сих пор с трудом двигался, так что это желание так и осталось неудовлетворенным. Зато удовлетворилось другое. «Угадай, кому вернули телефон»