Обмани меня

Лежа в больнице, Кастиэль думал, что возвращение домой будет приятным. Он мечтал об этом едва ли не каждую минуту, представлял, как уютно и защищено будет чувствовать себя в родных четырех стенах. Но было с точностью наоборот. Возвращение домой, вообще-то, приносило больше боли, нежели радости. Первые пару дней Кас был действительно рад и в весьма бодром расположении духа. Он увлеченно – даже слишком – рассказывал Дину про все, что с ним произошло за примерно два месяца в психушке, рассказывал про Мэг и про то, как она ему помогла. Молчал виолончелист только о том, как именно попал под машину. Сколько бы Винчестер не расспрашивал, пытаясь докопаться до правды – ничего не выходило. Кас упирался рогом в свою «правду», что это был несчастный случай. Но при этом он неизменно тянулся к ключице, глубоко вздыхая, и Дин сдавался. Не то, чтобы автомеханик устал или ему надоело. Нет, ему все так же нравилось проводить время с Касом, который последние пару дней непривычно много улыбался и шутил, но он ощущал какую-то напряженность, которая висела в воздухе и давила на него. Дину казалось, что на его плечах слишком много забот, которых, по сути, было только две: Кас и Сэм. И если с первым теперь хоть что-то разрешилось, то ситуация со вторым была очень туманной. Сэм вот уже две недели не выходил на контакт, и Дин снова начал сгрызать ногти от нервов. Единственной мыслью, которой он хоть как-то мог утешать себя, было то, что, если бы с его братом произошло что-то серьезно, ему бы непременно сообщили. Поэтому, даже несмотря на мелкие неурядицы с Кастиэлем, Винчестер был в порядке и начал чувствовать, как все становилось на свои места. Правда, мысли эти, как и счастливая реальность, были недолгими. Потому что реальность действительно приносила больше боли. И начали замечать это и Дин, и Кас в тот момент, когда недельный отгул автомеханик, который тот брал, чтобы провести некоторое время с виолончелистом, кончился. Винчестер вышел на работу, а Кастиэлю пришлось столкнуться с самым страшным элементом реальной жизни – самим собой. Теперь, когда вокруг него не терся Дин, поддерживая разговор и вставляя уместные и не очень шуточки, у Каса было более чем достаточно времени, чтобы хорошенько все обдумать. Как будто в психушке ему было мало. Но и думал он совершенно о другом: о том, как один неясный порыв души кардинально изменил его жизнь. Честно, Кастиэль даже описать не мог, что именно чувствовал в тот день чуть более четырех месяцев назад. Он много размышлял о том, откуда в нем тогда взялось это пугающее желание, которое он тут же бросился осуществлять. Впрочем, виолончелист уже рассматривал теорию о том, что ничего не вечно, а терпение так тем более. У всего есть черта, и не всегда пересечь ее означает умереть или заработать какой-то срыв. В большинстве случаев ты понимаешь, что пересек черту именно тогда, когда собственная жизнь больше не представляет для тебя ценности. Когда ты готов выбросить ее на ветер, избавиться от нее, и не испытываешь при этом ни капли сожаления или страха. Хотя страх был. Кастиэль отчетливо помнил то бурлящее внизу живота чувство, которое пронизывало все тело холодными иголками. Это был страх лишиться самого дорогого. Впрочем, не его собственной жизни. Животный страх, который покрывал мурашками все тело, был вызван мыслью, что он больше никогда не увидит Дина. Не посмотрит в его глаза, не увидит темно-коричневые веснушки, которых, Кас знает, Винчестер стыдился, не проведет пальцами по чуть огрубевшей от щетины коже на щеках. Впрочем, этого страха было недостаточно, чтобы убедить Кастиэля не поступать так, как он собрался. Сейчас, думая об этом, виолончелист приходил к выводам, что был чрезмерно рад, что ничего не вышло. Был рад, что все обернулось так, как обернулось. Говорят, лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, чего не сделал. Но это был не тот случай. Совершенно не тот. Кастиэль жалел, хотя и понимал, что сделал этот выбор почти неосознанно, потому что вряд ли мгновенный импульс, который нельзя было стряхнуть никаким способом, можно было назвать обдуманным и осознанным решением. Но это было очень шатким и очень дерьмовым утешением. Потому что, как бы то ни было, во всем, что случилось и во всем, что происходило сейчас, Кас был виноват сам. Он сам был виноват в том, что прогулка на расстояние более ста метров вызывала теперь усталость, что его грудная клетка до сих пор трещит при особо глубоких вдохах и что бедро постоянно ноет при малейшем колебании погоды. Темноволосый мужчина сам был виноват в том, что его руки и пальцы не слушались его, когда он брал смычок и пытался сыграть даже самые простые мелодии. Он сам был виноват в том, что угробил свою карьеру, когда та еще толком и не началась. Дин говорил, что, по крайней мере, он попробовал и знал, какого это. Это было хорошим утешением, но, в то же время – самым ужасным, которое только можно было придумать. Кастиэль так убивался не потому, что не получит этот шанс, а потому, что не получит его снова. Винчестер был прав: виолончелист знал, какого это. И именно эти знания заставляли его скрипеть зубами и зло сжимать в руках хрупкую древесину. Кас старался не выдавать раздражения при Дине, и это получалось до поры до времени. Но в какой-то момент сдерживаться стало невозможно. - Я не могу так больше, - виолончелист в очередной раз выпустил из рук смычок, который глухо ударился о покрытый ковром пол, и зло захлопнул тетрадь с нотами. Сидевший рядом автомеханик, который совсем недавно вернулся с работы, чувствуя себя необычно уставшим и хотевший лишь провести вечер за приятными разговорами, устало перевел дыхание и подсел ближе к Кастиэлю, оглаживая рукой напряженные мышцы спины. - Эй, расслабься. Ничего не приходит сразу, - Винчестер уже сбился со счету, сколько раз произносил эти слова, да и Кас уже не помнил, в какой момент эта забота начала раздражать. Он шумно втянул воздух, проводя пятерней сквозь спутанные после душа темные волосы, чуть успокаиваясь, чтобы не нагрубить Дину. - Да, я понимаю. Просто это раздражает. Буквально несколько месяцев назад я умел все и даже больше, а теперь почти ничего. - Ты ведь и так быстро освоил это дело, да? За сколько? Семь лет? У большинства уходит как минимум двадцать, чтобы дойти до твоего уровня. Ты справишься, Кас, - Дин обнял ладонями лицо другого мужчины, прислоняясь лбом к его лбу, и улыбнулся, надеясь, что Кастиэлю станет хоть немного лучше. Впрочем, в глубине души он знал, что это не так, но ему слишком хотелось верить. Вот незадача. - Я знаю, Дин, просто это все…этого слишком много, - виолончелист обвел комнату рукой, кладя ее в итоге на загривок Винчестеру, оттягивая короткие волоски у основания шеи и наслаждаясь горячим воздухом, который выдувал автомеханик. - Тебе нужна передышка. Может, приготовить что-то? Чего ты хочешь? – Дин быстро поцеловал мужчину в щеку и так же быстро отстранился, уходя на кухню, оставляя Каса потирать влажный след на коже. И чем больше он тер его, тем сильнее тот разгорался, и очень скоро в груди зародился непонятный жар, а голова пошла кругом. Сердце стучало все в том же спокойном ритме, но теперь Кастиэлю казалось, будто оно отстукивало в его ушах какие-то слова. Вернее, он точно знал, что это были за слова, но отчаянно пытался их стряхнуть, качая головой. - Кас? Ты в порядке? – Взволнованный голос Винчестера прозвучал словно через какое-то одеяло. Виолончелисту пришлось сжать зубы и впиться ногтями в покрытые серой тканью пижамных штанов бедра, чтобы хоть немного привести себя в порядок и ответить. - Я бы не отказался от яичницы. Правда, кажется, у нас закончились яйца. - Я могу сходить, если тебе так хочется. - Да, если не трудно. - Не вопрос. Спустя несколько секунд Дин снова появился в гостиной, забирая со стула свою куртку и еще раз целуя Каса в щеку, кажется, даже в то же самое место. Как только за автомехаником хлопнула дверь, Кастиэль поспешно поднялся, поглаживая левую руку, и прошел в ванну. Он посмотрел в зеркало, отмечая вновь выступившие темные круги, до которых он не доводил себя уже давно – вплоть с того самого дня, когда пообещал Дину, что больше не будет относиться к себе так жестко. Но сейчас не спасало даже это обещание, потому что, с другой стороны, Кас никогда не был хорош в сдерживании обещаний, какими бы те ни были: удобными ему или нет, простыми или не очень. Его пальцы чуть подрагивали, когда он достал небольшую, давно забытую коробочку и снова открыл ее, чувствуя, как волна ностальгии одновременно с облегчением омывала его. Да, в какой-то степени это было неотъемлемой его частью, с которой он действительно не мог ничего поделать. Кас не делал этого каждый день, это не было зависимостью. Это было просто тем, что он делал, когда было плохо. Одни люди спасались спортом, другие – едой, третьи еще чем-то, а Кастиэлю просто необходимо было увидеть стремящийся по бледной коже темно-красный ручеек, чтобы пережить то, что заставляло его желать быть мертвым. Это – единственное, что действительно помогало на какой-то реально длительный период времени, а не на день-два, так почему он должен был отказываться? Конечно, шрамы уродовали кожу, но, если говорить начистоту, Кас любил эти белые и розоватые полоски. Проводя по них пальцами, виолончелист понимал, как много он уже пережил и как много, значит, еще может выдержать. Да, это были своеобразные знаки проигранных внутренних воин, но мужчина все равно ими гордился и видел необычную, но все же красоту. Но это только внутри. Снаружи же Кастиэль ненавидел каждую полосочку, потому что никто не считал шрамы красивыми. Это считалось уродством, а его уродство было не только внешним, но и внутренним. Виолончелист несколько раз провел лезвием по нежной коже предплечья, стараясь не задевать старые шрамы, но находил это почти невозможным: белесые полоски слишком густо покрывали всю площадь руки. В конце-концов, Кас успел сделать с десяток действительно глубоких порезов, пока входная дверь не щелкнула, оповещая о возвращении Винчестера. Кастиэль, казалось, должен был испытать панику, но ничего не было. Ему было ровным счетом все равно. Он спокойно спрятал лезвие, прополоскал руку в холодной воде, что, впрочем, никак не остановило кровотечение, опустил рукав гольфа и вышел на кухню, где Дин раскладывал свои покупки, которые не ограничились на яйцах. -Я подумал и решил, что можно приготовить что-то покруче простой яичницы. Я имею в виду, серьезно? Яичница? Это словно есть завтрак на ужин, - автомеханик продолжал трепаться, пока расставлял разные баночки и пакеты на стойке, а Кастиэль наблюдал за всем этим, чувствуя, как волна тошноты подкатывала к горлу и как пропитывалась кровью ткань рукава, прилипая к коже. Хорошо, что кофта была черной – может, Дин и не заметит. И автомеханик наверняка бы и не заметил, если бы ему не взбрело в голову схватить Кастиэля за руку, как раз в том самом месте, чтобы подтащить поближе к столу и показать какую-то особенно интересную вещь. - Кас? – голос Винчестер изменился в одно мгновение: стал более твердым, напряженным - как наждачная бумага. Он царапал слух Каса и внезапно поднимал на поверхность все эмоции, которых не было еще несколько секунд назад. - Я… я не хочу об этом говорить, Дин. Не то чтобы такого не случалось никогда. За то время, которое Винчестер провел с Кастиэлем, у того случались релапсы, и не раз. И Дин научился не то, чтобы не обращать внимания, но просто не задавать вопросов. В таких ситуациях он просто обнимал другого мужчину, и они садились смотреть телевизор, стараясь игнорировать тот факт, что у Каса из руки сочилась кровь, а его ментальное состояние и вовсе оставляло желать лучшего. - Ох нет. Нет, нет, нет. Мы, черт возьми, поговорим об этом теперь, - внезапно Винчестер стал раздраженным и, пытаясь сохранить хоть какие-то остатки самообладания, потер переносицу, садясь за кухонный стол и рукой показывая Касу последовать его примеру. Виолончелист послушался и сел, опуская руки под стол, чувствуя, как медленно скатывалась по пальцам капелька крови и в итоге оторвалась и упала на пол. В кромешной тишине, которую разрывало лишь негромкое дыхание двух мужчин, этот звук был похож на выстрел пушки. - Я не понимаю, что творится с тобой. Возможно, твой лечащий врач и понимал, возможно, Мэг и понимала, черт побери, но я нет. Мне нужно, чтобы ты говорил со мной, Кас. Я не умею читать мысли и далеко не так умен, как ты. Поэтому иногда мне необходима помощь. Твоя помощь. Я хочу понять тебя, но просто не могу, потому что ты отказываешься делиться со мной. И, знаешь, я мирился с этим почти год. Год, Кас. Но теперь, прости, я больше не могу. Мне нужно, чтобы ты рассказал, что происходит. Дин давал выйти всем обидам, которые накопились за это время. Признаться, не все они были связаны с виолончелистом – некоторые имели отношение к Сэму, и Винчестер чувствовал себя немного совестно, что проектировал проблемы с братом на Кастиэля, но не мог ничего поделать. Он действительно терпел слишком долго, чтобы теперь разбирать. Автомеханик ожидал, что Кас не ответит, как делал обычно. Закроется в себе и ему придется вновь довольствоваться практически ничем, и был почти готов к этому, каким бы разозленным не был. Потому что как бы Дина не бесил вся сложившаяся ситуация, скольких бы нервов ему не стоила, он все равно знал, что не сможет закончить это все. Он знал, что не сможет уйти от Кастиэля. Но, неожиданно и для Винчестера, и для самого себя, виолончелист заговорил. Слова давались ему тяжело, а голос то и дело срывался и переходил на шепот, но это было лучше, чем молчание. - Дело в том, что я почему-то чувствую, что умираю. Ты всегда спрашиваешь, что со мной, и почему я молчу, и отчего умираю, и эти вопросы сейчас - самое трудное и тяжелое. Я знаю, что ты спрашиваешь от любви и что хочешь помочь, но я ужасно боюсь этих вопросов. Разве всегда люди знают, почему умирают? - Кас… - Помолчи, Дин, - зеленые глаза чуть расширились - а потом автомеханик едва заметно улыбнулся, но моментально вновь нахмурился, осмысливая все сказанное. - Ты спрашиваешь меня, что произошло в тот день, когда меня сбила машина. И, по правде, я не могу ответить, потому что мне нечего сказать. Это был импульс, электрический разряд, оборванная струна, что угодно, но просто внезапно я решил, что моя жизнь прожита. Что мне больше незачем здесь оставаться. Я потерял контроль над своей жизнью, и мне хотелось вновь его обрести. И я решил, что покончить с этим всем - единственный выход. Но я рад, я действительно рад, что все обошлось, - Кастиэль окончательно замолк, практически прожигая дыру в Дине, наблюдая за его реакцией. Долгое время лицо Винчестера не выражало ровным счетом ничего, а взгляд был направлен в кучку крошек впереди, которую автомеханик очерчивал пальцем, все еще нахмуренный. В какой-то момент складка между бровями разгладилась, но Дин все еще сохранял молчание, теперь уже облизывая сухие губы. В конце-концов, Касу стало трудно смотреть на другого мужчину: глаза слипались от усталости. Поэтому он дал векам опуститься, и именно поэтому пропустил тот момент, когда Винчестер, наконец, пришел в себя и наклонился через весь стол, чтобы впечататься своими чуть влажными губами в губы виолончелиста. От неожиданности Кастиэль распахнул глаза и уставился в такие же открытые зеленые. Дин схватил лицо Каса обеими руками, наклоняя так, чтобы углубить поцелуй и пробежался языком по нижней губе другого мужчины, но не толкаясь глубже, а просто очерчивая контур. Виолончелист тихонько хмыкнул, хватаясь руками за сильные плечи, но глаза не закрыл. Это – смотреть друг другу в глаза вот так, видеть каждый волосок на лицах друг друга, каждую родинку и каждую веснушку - было странно, но не менее возбуждающе. Возбуждал даже не сам факт близости, а то, какими яркими были их глаза и как они отчаянно цеплялись друг за друга, будто второго шанса не будет. Впрочем, Дину так и казалось. После всего, что ему только что рассказал Кастиэль, у автомеханика действительно было ощущение, что все это – в последний раз. Винчестер понимал, что Кас вряд ли когда-нибудь оправится полностью, вряд ли когда-либо восстановится, и мало ли когда очередной похожий импульс снова посетит его. И, кто знает, возможно, во второй раз им так не повезет. Но сейчас, пока все в порядке, – относительно, конечно же – нужно было пользоваться моментом и наслаждаться. Дин вышел из-за стола, увлекая другого мужчину за собой, перемещая одну руку ему на шею, а другую под гольф. Кастиэль чуть выгнулся навстречу прикосновению и принялся расстегивать Динову рубашку все еще слегка дрожащими пальцами. Винчестер довел их до дивана, толкая Каса вниз и усаживаясь сверху. Их обоих посетило ощущение сильнейшего дежа вю, но в то же время теперь все было совершенно иначе. Тогда откровенность Каса испортила все, сейчас же – только подогрела. Автомеханик достаточно много раз представлял себе их с Кастиэлем первый раз, и в его голове все выглядело не так. Ему хотелось бы сделать это как минимум на кровати, хотелось бы целовать каждый сантиметр белоснежной кожи, но сейчас для этого всего было не время. Сейчас Дином руководила жадность, которую было трудно удержать в узде. Да и судя по тому, как Кас ерзал под ним, потираясь своим пахом о его промежность, виолончелист тоже не был сторонником длинных ласк. Рубашка Винчестера очень скоро полетела в сторону, как и его джинсы, и дежа вю снова ударило в голову, вызывая какое-то необоснованное волнение. Дину казалось, что сейчас все снова закончиться, что Кастиэль скажет или сделает что-то, что заставит его остановиться. Но темноволосый мужчина лишь продолжал покрывать мелкими поцелуями его обнаженную грудину, покусывая соски, обводя их языком и обдувая воздухом, что заставляло Винчестера дрожать и выгибаться навстречу теплому и влажному рту. - Думаю, нам нужно избавиться от этого, - Дин прошептал, наклоняясь к Касу и закусывая мочку, одновременно задирая кромку его гольфа. Виолончелист тихо прошипел, втягивая воздух, и слабо поддался, позволяя стянуть с себя ненужный предмет одежды. Казалось бы, ничего особо не изменилось, но Винчестер почувствовал, как над ними нависло непонятное напряжение. Впрочем, непонятным оно оставалось лишь до тех пор, пока Дин не опустил глаза вниз и не наткнулся на Касово предплечье, полностью покрытое бордовыми, уже чуть подсохшими разводами, которые мужчина пытался скрыть. Пытался и сейчас завести руку за спину, но автомеханик оставил его, хватая пальцами за запястье и размазывая немного крови. - Я хочу видеть, хорошо? Хочу, чтобы ты знал, что мне ни в коем случае не противно. Это часть тебя, Кас, я понимаю это и, хоть и скрипя сердцем, принимаю. Тебе не нужно быть кем-то другим со мной. Виолончелист неуверенно кивнул, все еще чувствуя себя неловко, но после того, как Дин настойчиво поцеловал его, опять-таки, не проникая языком внутрь, немного расслабился, продолжая массировать Динов стояк сквозь тонкую ткань боксеров. Винчестер довольно промычал, толкаясь вперед и одновременно стаскивая с Каса его штаны. Спустя несколько секунд, они были полностью голыми, жадно цепляясь друг за друга губами и прижимаясь так близко, как только могли. Кастиэль обхватил одной ладонью оба их члена, оттягивая кожицу вверх-вниз, заставляя их обоих сдавленно выдохнуть, а вторую поднес к Диновому рту. Автомеханик сразу понял, что от него требовалось, и впустил три длинных бледных пальца внутрь. Виолончелист едва удержался, чтобы не простонать, когда вокруг него сомкнулся горячий и влажный рот. Дин втягивал щеки, насаживаясь губами на пальцы так, словно это была какая-то совершенно иная часть тела Кастиэля, и очень скоро член темноволосого мужчины дернулся. Он чуть сжал руку вокруг основания и вытащил пальцы из гостеприимного рта, заводя руку за спину Винчестера. Кас раскрывал Дина медленно, вставляя пальцы один за другим, стараясь отвлекать автомеханика от боли, подрачивая его чуть опавший член. В конце-концов, Винчестер смог принять все три пальца, а когда Кастиэль нащупал наконец-то твердый бугорок нервов, довольно простонал, выгибаясь еще сильнее, сжимая руки на плечах виолончелиста и поддаваясь чуть назад. Кас чуть приподнял Дина и одним резким движением вошел в него до упора, извлекая из мужчины сдавленный стон. Кастиэль дал Винчестеру немного времени, чтобы привыкнуть к ощущению заполненности, а сам в это время рассматривал мужчину перед собой: его глаза были туго зажмурены, губы приоткрыты, а из них вырывалось рванное дыхание; лоб блестел от пота, а короткие светлые волосы чуть примяты; все мышцы напряжены. Наконец-то Дин сделал один глубокий вдох и испытывающе качнул бедрами, шипя. - Мы можем прекр… - Заткнись и начинай двигаться, - автомеханик пробормотал, утыкаясь лицом в подмышку Каса, который самодовольно улыбался, подчиняясь. Теперь картина перед Касом была еще прекраснее: Дин цеплялся за него как за собственную жизнь, выгибался, когда виолончелист задевал простату, и мягко стонал, когда Кастиэль оглаживал руками ягодицы, ускоряя темп. Через некоторое время Винчестер совсем привык к ощущениям и начал сам насаживаться на проникающий в него член, экспериментируя с углом проникновения. Где-то совсем недалеко зазвонил телефон, но никто из них не предал этому никакого значения: они оба были слишком близко к логичному завершению. Дину понадобилось всего лишь еще несколько толчков, точно задевающих чувствительные нервы, и он кончил так сильно, как не кончал уже давно. Кастиэль же, громко простонав, когда задница Винчестера ритмично сжалась вокруг его члена, прикусил нежную кожу Диновой ключицы и спустил прямо внутрь. Автомеханик рухнул на другого мужчину, тяжело дыша и постепенно сползая вниз, чтобы усесться рядом. Он чувствовал, как что-то липкое и вязкое вытекает из его задницы, но сейчас ему было действительно наплевать. Дин опустил голову на плечо Каса, который все еще приводил дыхание в норму, как и сам Винчестер. - Значит, вот что мы потеряли в тот вечер, да и вообще – вот что мы теряли весь этот год, - только и смог выдавить из себя Дин. Кастиэль лишь тихо хихикнул в ответ, после чего добавил: - Тебе звонили. Не хочешь посмотреть, кто там? - Нет, мне слишком лень. Завтра. Все завтра…, - автомеханик широко зевнул в подтверждение своим словам и откинулся на жесткую спинку. – Нам действительно нужен новый диван, черт побери. - Дин, а вдруг что-то серьезное? Проверь. - Ты знаешь что-то, чего не знаю я? – Винчестер шутливо пнул Каса под ребра, но все-таки потянулся за телефоном. Дин нахмурился, когда увидел от кого был один пропущенный. - Что там такое? – Кастиэль обеспокоенно наклонился, чтобы посмотреть на экран, но в этот момент автомеханик нажал на кнопку вызова и поднес трубку к уху. Джессика ответила спустя четыре гудка. - Джесс, прости, я не слышал. Как у вас дела? – Дин начал притворно весело, потому что в глубине души он знал, что именно хотела сообщить ему девушка. Потому что иначе просто не могло быть. Потому что иначе ему бы позвонил сам Сэм. - Дин, я… Сэм… Он… Приезжай, пожалуйста, - голос Джессики был хриплым и надрывным, и Дину показалось, что в этот самый момент какой-то очень большой и слишком важный кусок откололся от его сердца.