Но я не могу иначе

      Мне хотелось никогда не просыпаться, вечность провести в этом прекрасном сне, которых рано или поздно должен был кончиться. Мне снилась Мейбл… Маленькая, двенадцатилетняя и еще ничего не знающая сестренка-близняшка. Она бегала передо мной по лесу, пряталась за деревьями, заливисто смеялась, но я не видел ее лица: были лишь длинные распущенные волосы и потрепанные розовый свитер с падающей звездой. Это не казалось странным, подозрительным, но лишь когда я окликнул ее и она остановилась ко мне спиной… Она медленно повернулась… Я не смог сдержать крика… По ее бледным щекам текли кровавые слезы, а по губам можно было прочитать «Это твоя вина»…              Распахнув глаза, я вскочил на кровати, хрипя от боли в горле и дрожи в теле. Перед глазами все плыло, руки дрожали, мысли путались. Короткие вскрики вырывались даже после. Судорожно оглядываясь по сторонам, я больше всего сейчас хотел найти Билла и прижаться к нему всем телом, забыться в его теплых объятиях и нежном шепоте. Но в комнате никого не было. Даже спокойно спящей Патрисии. Никого. Не. Было. От резко накатившего страха того, что я остался в полном одиночестве и что больше никогда не увижу знакомые лица, я не смог сдержать крика. Схватившись за волосы, я упал спиной на подушку и громко зарыдал.       Сквозь шум в ушах я не услышал чужих шагов за дверью. Потонув в собственных эмоциях, я не почувствовал, как дверь со скрипом открылась, как по скрипучему полу прошлись, как прогнулся мягкий матрац. как на моих плечах улеглись чуть шершавые ладони, как меня с силой прижали и как на ухо стал шептать тихий голос:       — Тише, Мейсон, все хорошо. Все закончилось. Тебя больше никто не покинет. Ты больше не останешься один, — ободряюще шептал мне мой двойник, поглаживая по сгорбившейся спине. — Мейбл получит за содеянное. Она на себе ощутит все то, что почувствовал ты. Я клянусь тебе, Мейбл Глифул будет умирать долго и мучительно…       Почему он так говорит?       Я слышал его шепот чуть приглушенно, словно через вату, но его слова заставили меня напрячься, испуганно замереть и резко успокоиться. Я отстранился от него и поднял удивленные, затуманенные слезами глаза.       — Почему ты так говоришь? — хрипло спросил я, моргая. — Она же твоя…       — Нет. Хватит с меня такого отношения, — Мейсон переплел наши пальцы и поднес их к своим губам, стараясь согреть замерзшие от страха подушечки. — Она мне больше не сестра. Она — чудовище. И мы избавимся от нее, я обещаю.       Придвинувшись ко мне ближе, он стер соленые дорожки с моих щек и ободряюще улыбнулся.       — Сейчас для меня самое важное — это ты,— он аккуратно закутал мои ноги в тонкий плед и подхватил их под коленки. — И я сделаю для тебя все: выполню любое твое желание, защищу тебя от всего мира. Я стану твоим слугой, Мейсон, и никогда не оставлю тебя.       Я прикусил губу, но согласно кивнул, сильнее стискивая ладонь. Подобные слова мне говорили впервые — я никогда даже и не задумывался о том, чтобы услышать от кого-нибудь подобные слова, но сейчас я чувствовал полную защищенность.       Я больше никогда не буду один, сестренка. Это я теперь знаю точно.       «Вот и славно, бро-бро».       Я замер. Что?..       — Мейбл…? — вырвалось с моих губ. Повернув голову к зеркалу, в котором я видел измученного себя, я заметил светлую тень сестренки за своей спиной. Она радостно махала мне.       «Теперь мне незачем волноваться за тебя, братишка! — весело сказала Мейбл, начиная постепенно растворяться в воздухе. — Будь счастлив, бро-бро, и позаботься за меня за Вилла и Патрисию!»       Я хотел протянуть ей руку, но не успел — она исчезла — она оставила меня теперь уже навсегда. Но почему от мысли о смирении мне становится так радостно? Потому что теперь я чувствую себя лучше от мысли о том, что теперь моя близняшка будет смотреть за мной, где бы я не находился? Потому что я, наконец, нашел свой теплый уголок в этом доме? Поэтому?       Мейсон ничего не сказал, но было видно, что мое поведение его удивило. Он аккуратно поднял меня с постели и понес в коридор.       — Куда мы? — хрипло спросил я, сильнее закутываясь в плед.       Почему им всем так нравится носить меня на руках? Им доставляет удовольствие чувствовать, что я слабый и беспомощный, исхудавший и больной парень? Я что, такой легкий?       — Ты пушинка, успокойся, — явно прочитав мои мысли, усмехнулся Мейсон. — Не забивай голову всякой ерундой. Просто когда мы еще сможем потаскать нашу принцессу на руках, когда будет стопроцентная вероятность того, что после этого мы не сможем сидеть примерно неделю?       — Ну, — протянул, отводя глаза, — ладно, подловил. Носите, холопы, пока шанс есть.       — И будем!       Парень спустил меня на первый этаж, где на кухне за столом сидела притихшая Патрисия. Когда она увидела меня, то тут же подскочила и подбежала, вытянув свои маленькие ручки. Ее голубые волосы, доставшиеся от Вилла, были заплетены в высокий конский хвост, а в темных глазах Мейбл плескалась целая буря разных эмоций.       - Дядя! Дядя! — кричала она, пытаясь дотянуться до меня.       Я потрепал ее по макушке и расслабленно улыбнулся.       — Патрис, пошли в зал, — сказал я и потянул ее за собой, пока Мейсон молча усаживал меня на диван и закутывал во второй плед. Малышка тут же уселась рядом со мной и прижалась.       — Тебе нужно позавтракать, — коротко сказал парень, ставя передо мной на колени тарелку с горячей кашей. — И не смотри на меня так. Надо — и все.       — Ну, Мейсон, — по-детски протянул я. — Не хочу кашу! Хочу мороженное!       Было весело чувствовать себя ребенком и издеваться над начинающимся злиться Глифулом.       — Очень смешно, Пайнс, — скептически сказал он, оглядывая меня недовольным взглядом. — Хватит так себя вести и ешь. Потом спасибо скажешь.       — Может быть, — фыркнул я, но все же стал молча черпать вкусную кашу, пока Патрисия сидела рядом со мной и молча прижималась, стараясь скрывать собственное присутствие. Вскоре я доел и убрал тарелку под диван. Прижав малышку к себе, я откинулся на спинку. — Все в порядке, Патрис, можешь не сдерживать свои эмоции. Я не буду тебе ничего говорить.       — Все в порядке, — отмахнулась девчушка, усаживаясь на моем животе. — Дядя, с тобой что-то не так?       — Почему ты так думаешь?       Я был удивлен словами Патрисии. О чем она?       — Твои ноги..       — А, так ты об этом, — резко стало легче на душе. — Все в порядке, милая. Это временно.       — Точно?       Я кивнул.       — Будем надеяться, что Глифул все же сдержит обещание, — недовольно сказал мой Сайфер, стоя на пороге и держа на плече охапку дров. Он осмотрел меня недовольным взглядом. Я чуть поежился, отводя глаза. Черт. Сейчас будет шоу. — Сосна, ты какого не спишь?       — Кошмар приснился, — ответил за меня Мейсон, появляясь рядом с мной и держа в своих ладонях кружку с ароматным горячим шоколадом. — Успокойся, придурок. Тут дети.       — Заткни хавалку, Глифул, — зашипел Билл, скидывая в камин поленья и выпрямляясь. — Я не с тобой разговариваю.       — А я не о тебе забочусь.       — Ах ты су!..       — Билл! — прикрикнул я, накрывая уши испуганной Патрисии ладонями. — Только посмей! Клянусь, огребешь!       — Но... Сосна.!       — Только, скотина, вякни, — зашипел я, стиснув зубы. — Задрали уже ваши перепалки. Если хотите подраться — валите на улицу, а в доме я не намерен терпеть вашу взаимную неприязнь.       Билл тут же присмирел и, фыркнув, кивнул и подошел ко мне. Присев на одно колено, он уткнулся лбом мне в бок, начиная ластиться. Я закатил глаза, отпустил девочку на пол и вплел пальцы во влажные волосы. Мейсон забрал Патрисию на улицу, на пороге кинув на меня короткий недовольный взгляд.       — Сосенка, — выдохнул Билл, переплетая наши пальцы. — Прости…       Он сейчас так сильно был похож на печального котенка, которого сильно отругали и теперь он не знает, как просить прощения. Сейчас мне так сильно хочется прижать его к себе, укрыться теплым одеялом и никуда не отпускать, нежиться в уютном тепле и разговаривать ни о чем, переплетая ноги и руки.       — Я понимаю твое беспокойство, Солнышко, — я чуть приподнялся, всматриваясь в ровный пробор в его макушке, — но я не собираюсь мириться с разладом дорогих мне людей. Я не хочу видеть, как родные для меня люди ненавидят друг друга. Только не после смерти Мейбл. Я не допущу подобного между нами. Так что, пожалуйста, милый, если тебе что-то не нравится, если тебе из-за чего-то так плохо, что ты показываешь это криками и срывами, то расскажи мне об этом сейчас.       Сайфер замолчал, отстранился и кинул на меня короткий взгляд, притянул мои ноги. Было видно, что мои слова оставили в его голове довольно серьезный отпечаток, но он явно пытался это скрыть за своими действиями. Размотав плед, он положил мои ноги на свои плечи и уткнулся носом в одно бедро, шумно вдыхая запах (почему-то мне очень рьяно казалось, что от ног пахнет гнилью, но, похоже, Билл чувствовал нечто другое). Проведя носом по холодной коже, он с силой прикусил ее — оставил яркий отпечаток своих острых зубов — но я не почувствовал боли, что было немного обидно. Но, почему-то, по моему позвоночнику пробежал табун мурашек, заставляя расслабиться, откинуть на спинку дивана и запрокинуть голову.       — Билл, — протянул, прикусывая нижнюю губу от приятной дрожи, — ты переводишь тему.       — Нет, — спокойно сказал Билл, притянув меня ближе. Он уткнулся носом в те шортики, в которых я был со вчерашнего дня. Я недовольно поморщил нос, пытаясь руками отпихнуть его довольную морду от себя.       — Билл, прекрати. На это нет времени.       — Для этого есть время всегда, — горячим шепотом выдохнул он мне в пах, но больше не сделал ничего. — Ты же знаешь, Сосенка, что я не железный. Рано или поздно я сорвусь и изнасилую тебя.       — Вот тогда мы и проверим, насколько я чувствительный, — усмехнулся я, притягивая Билла к себе наверх. Он сел на мои ноги, довольно урча. — Как ты, Солнышко?       Сайфер уткнулся мне в плечо и стиснул в ладонях бока, впиваясь когтями. Хотелось вскрикнуть, спихнуть чужие руки, но я лишь сильнее прижал его к себе, прикрыв глаза. Настрадался, бедненький, еще сильнее меня, похоже. Если бы здесь была Мейбл, она бы точно нашла, как успокоить двух рыдающих мужчин с помощью лишь нитки и кольца. Мейбл…       — А ты-то чего плачешь, сосна? — тихо хихикнул Билл, прижавшись лбом к моему лбу. — Ладно я, нервы сдали, а ты чего? Еще есть, чем плакать?       — Так всегда, Солнышко, — грустно улыбнулся я, прикрывая глаза. — Ты же знаешь, плакать хочется всегда.       — Но причины разные. Какая у тебя?       — Мейбл… — я отвел влажные глаза, шмыгнув носом.       Билл тут же стал целовать мое лицо, шепча какие-то нежности и стараясь успокоить. Это было довольно мило, если брать в расчет то, что у того самого слезы градом лились по щекам. Он слизывал мои слезы, а я стал повторять за ним, слизывая соленые дорожки с его подбородка. Эта маленькая игра после переросла в страстный поцелуй: мой прекрасный демон прижимался ко мне всем телом, вдавливал меня своей сильной тушей в диван, заставлял отвечать с той же страстью, его длинный острый язык умело двигался в моем рту, из-за чего я тихо постанывал в мягкие холодные губы. Он сложил свои ладони на моих плечах, чуть сжимая пальцы, а я свои — на его сильной талии, поглаживая оголенную, закаленную холодом кожу; несмотря на все то, что пережил Билл в этих стенах, его тело было таким нежным, изящным и подтянутым, что я со своим едва заметным прессом в его тени стою. Но сейчас он был полностью моим: каждая клеточка его прекрасного тела, каждый уголок темной души, каждая мысль — все это теперь мое.       Оторвался Билл от меня лишь в тот момент, когда на пороге появился недовольно смотрящий на нас Мейсон. Он ничего не сказал, лишь шумно выдохнул, выказывая свое недовольство, после чего зашел за мою спину и поставил обе руки рядом с моими ушами. Я поднял на него удивленный взгляд, а Билл недовольно поежился, тихо рыча.       — У меня, конечно, пока что вариантов твоего исцеления нет, но есть одна догадка, которую стоит попробовать, — спокойно сказал он, кладя одну ладонь на мой лоб. — Но я не уверен, что после этого эксперимента ты вообще жив будешь. Поэтому я бы промолчал, но сейчас важна каждая деталь, — Мейсон выдохнул, — я бы хотел провести с тобой не очень приятную беседу.       — Говори при мне, — зашипел Билл.       — Нет. Мне еще жить хочется. А если ты услышишь наш разговор, то мне очень сильно не кажется, что я выйду из этого дома живым. Поэтому ты либо уходишь, либо отдаешь мне Мейсона на час-другой. И, опережаю твои недовольства: я не причиню ему вреда, я не сделаю ему больно, так что свали с миром.       «Если он тебе что-нибудь сделает, кричи, — недовольно пробурчал Билл мне в голове, медленно вставая и уходя на улицу. — Если станет хуже, скажи сразу. Не тяни».       «Как скажешь, — коротко улыбнулся я, — иди, Солнышко, все хорошо».       Когда Билл ушел с территории дома, Мейсон подсел ко мне и заботливо оглядел со стороны.       — Я удивлен, что вы можете общаться ментально, — сказал он, заматывая мои ноги в плед и укладывая на свои колени. Он стал разминать бедра прямо через ткань, словно боялся прикасаться к морозной коже напрямую. — Часто таким пользуетесь?       — А тебе лишь бы подслушивать чужие разговоры, — фыркнул я. — Нет, довольно редко. Только, если Билл хочет, чтобы разговор никто не слушал. Поэтому, пожалуйста, не влазь больше в наши разговоры. Билл и так не доверяет тебе.       — Знаю, знаю.       Я наблюдал за его уверенными действиями: мне всеми силами хотелось почувствовать хоть что-то, но я так ничего и не чувствовал. От этого хотелось рыдать, биться в истерике от собственной беспомощности и страха. Это отвратительно. Это мерзко. Я не могу отделаться от этого омерзительного, преследующего меня повсюду запаха гнили, словно мои недвижимые ноги постепенно разлагаются, сгнивают на моих глазах, а я не могу ничего с этим сделать.       — Так ничего и не чувствуешь? — беспокойно спросил Мейсон, осматривая меня.       Я покачал головой.       — Ничего, чтоб его.       — Вы нашли ту границу, где это начинается?       Я смутился, отводя глаза.       — Четкой границы нет. Все начинается постепенно.       — Это как?       — Ну… — рассказывать о подобном собственному двойнику было слишком неуютно, словно я рассказывал что-то запретное, то, что должен оставить при себе. — Б-билл, он… Он сделал мне м… минет. И, в общем, я чувствовал это, но настолько отдаленно, словно тело и не мое вовсе. Это было… странно? Я не знаю, как это описать, Мейсон.       — Но тебе понравилось, — посмеялся парень, но продолжил собственное незамысловатое дело, разминая мои ступни. Я смущенно фыркнул, отвернулся. — Не скрывайся, у тебя это не очень получается.       — В этом и проблема.       — О чем ты?       — Я хочу поскорей подняться на ноги, — от горечи в горле хотелось блевать, я стиснул плед в пальцах. — Мне надоело быть беспомощным и слабым. Это невыносимо. Я инвалид всего пару дней, а мне это уже по горло надоело. А что, если я останусь таким навсегда? Я не хочу всю оставшуюся жизнь просидеть в кресле перед окном, вывязывая детские пинетки или шарф демону, которому в прямом смысле плевать на окружающую температуру! Я хочу встать и отправиться с ним в кругосветное путешествие, а потом вернуться домой, сюда, и уже тогда сидеть в кресле перед камином и записывать в потрепанном дневники все события, которые я пережил за всю жизнь, — я закусил губу, зажмуриваясь: на уголках глаз уже выступали слезинки. — Бесит, как же это все меня бесит…       Я накрыл ладонью мокрые глаза и сжал переносицу, поморщившись. Проклятые истерические приступы. Не могу больше держать все в себе. Я устал, вымотался и хочу уже либо вылечиться полностью, либо помереть быстрой смертью — третьего не дано.       — Закончил? — монотонно спросил Мейсон, — я могу высказаться?       — Валяй, — я тихо всхлипнул.       Глифул с резким рывком притянул меня к себе и я оказался сидящим на его коленях.       «Почему им всем так нравится сажать меня на колени?» — недовольно подумал я, стирая слезы. Он явно прочитал мою мысль, но решил проигнорировать. Он притянул мое лицо за подбородок, вынуждая смотреть в глаза.       — Ты совсем отбился от рук, Пайнс. Тебе лишь бы все и сразу. Не хочешь терпеть, истеришь, психуешь, ведешь тебя, как девушка при ПМС, а сам ничего не делаешь, чтобы избавиться от проблемы. Заставляешь других страдать, волноваться за тебя, а после выдаешь себя за невинную овечку. Самовлюбленный, эгоистичный, до ужаса мнительный, но наивный мальчишка. Как был ребенком, так им и остался. На тебя смотреть тошно, — Мейсон чуть отстранился, морщась, — я жизнь кладу, чтобы вылечить тебя, а ты о себе только и думаешь. Я понимаю, что ты пережил многое то, чего даже врагу не пожелаешь. Но пойми, что не все дается так легко. Твои раны окупятся тебе спасением, но не все сразу. Для всего требуется время, поэтому засунь все свои «достало, заколебался, бесит» подальше в свою прекрасную задницу, и жди, когда я найду решение этой твоей проблемы.       Я не отрывал от спокойного Мейсона удивленного взгляда. Я понимал его беспокойство, его желание открыть мне глаза на все, что происходит, но я никогда не видел, чтобы он с такой пылкой речью пытался что-то сделать. Это было… мило? Это было забавно.       — Ты же понимаешь, что без боли тут не обойтись? — спросил я, шумно выдохнув.       — О чем ты? — кажется, я услышу еще одну недовольную тираду.       — Ты не можешь быстро и сразу приготовить лекарство. Придется проводить эксперименты, — я отвел глаза, — Будут непредвиденные последствия, побочные действия. Возможно — потеря ног — это самая малость из того, что со мной будет.       — Нет! Мейсон! Не позволю! — возмутился парень, встряхивая меня. — Пока я не удостоверюсь, что лекарство будет правильным, я не дам его тебе!       — А на ком ты будешь проводить эксперименты?       — Только не на тебе.       — Наивный, — протянул я, усмехаясь. — Слишком наивный.       — Может быть, но я не позволю тебе больше страдать. Не в мою смену, — он завел одну из моих непослушный прядок за ухо и легко улыбнулся. — Поэтому просто живи спокойной жизнью рядом с Биллом. И позаботься о Вилле, пожалуйста, за меня.       Он стал медленно растворяться в воздухе. Я недовольно на него посмотрел, чувствуя себя в невесомости.       — Ты куда?       — Надо разобраться с Мейбл. Не волнуйся, со мной все нормально будет. Береги себя, Мейсон.       — И ты тоже, — улыбнулся я уже пропавшему лицу. Было обидно вновь почувствовать себя один на один с собственными страхами.       Но странное беспокойство чуть колыхнулось глубоко в груди.