ХЛОРОВОДОРОД

***

От моей рвоты его лицо плавилось, будто бы от серной кислоты. Он становился безликим (он и так никогда не казался мне особенным) — и я смеялся ещё громче, а снаружи — раскаты грома мне вторили, и. Он кричал, надрывая голосовые связки, что я, черт возьми, ебаный мудак, а мне было так хорошо, так.. — Ублюдок мелкий, ртом работай. — на рваном выдохе, и. Я боялся, что меня действительно стошнит, потому что другого способа отстраниться от действительности уже не было.

***

Мне не хватало воздуха в этом душном помещении, но я продолжал пялиться в одну точку, даже не предпринимая попыток сделать хоть один полноценный вдох — воздух попадал в мои лёгкие короткими урывками, потому что глубже я вдыхать не мог, боясь, что переусердствую и меня станет тошнить ещё сильнее. Я даже не задумывался никогда, почему это взаимосвязано — возможно, мой организм просто отвык от такой роскоши, как воздух, потому что я дышал исключительно терпким запахом пота собственных, блять, клиентов и ядовитыми парами, исходящими из моих лёгких. Я даже виски заказывать не хотел — понимал, что увеличу этим риск того, что меня стошнит, и знал, что не отрываться в танцулечках и развлекаться сюда пришёл. На работе, мать его, собственные потребности учитывать не полагалось, а забыться хотелось чертовски сильно, но все в моем организме залипало в автономном режиме, работал только мозг, отвечающий за жизненно важные процессы: дышать, жрать, срать, спать, а для этих нехитрых действий были необходимы гребаные деньги, как бы прозаично это ни звучало. Я уже привык к такому образу жизни, честно говоря — меня уже нисколько не смущали ни купюры, просовываемые за воротник относительно чистой рубашечки (я ведь милый невинный мальчик, верно?), ни шероховатые ладони безликих мужчин, надавливающие мне на затылок, чтоб «бери, блять, глубже, ты за это деньги получаешь», ни смущенные лица офисных клерков в очках, пришедших за получением удовольствия в бар на окраине города — мне было плевать, потому что я ненавидел их всех, их улыбки и попытки расположить меня к себе, ведь никто из них даже не пытался дать мне бабла просто так, каждый из них хотел просто отсоса в кабинке разъебанного туалета, не более, а за разговоры мне никто не платил. Возможно, кто-то и хотел бы поговорить о чём-то с клиентами, перетереть за жизнь, но о чём я должен был говорить с людьми, которые платили деньги за то, чтобы засадить парнишке, которому едва двадцать исполнилось, по самые гланды, а потом невинно улыбались ему же, спрашивая, как же он докатился до такой жизни. Раньше я терялся — не знал, что ответить, не знал, как выкрутиться, кого винить, но сейчас я вполне мог хладнокровно-небрежно сказать: «Разве шлюх об этом спрашивают?». Действительно, не должны, по законам Вселенной, наверное, но расспрашивали, участливо рассматривая испачканное в их собственной сперме смазливое личико, и не думали даже о том, что это ведь.. Им ли проявлять жалость? Тем, кто жёстко ебет меня, заставляя давиться, кашлять, краснеть от недостатка воздуха, тем, кто чуть ли не выдирает пряди моих отросших волос, глухими стонами выдавая всё то, что таится у них внутри, пока я умираю раз за разом.. Зачем? Показать своё превосходство? Несомненно, они делали это, когда размашистыми движениями вдалбливались в мой рот (несомненно, я вспоминал их каждое утро, когда просыпался с опухшими и искусанными губами, и я — ненавидел себя, считал грязным, недостойным жить, но продолжал стоять перед ними на коленочках, чувствуя, как же мне хуево), но мне было плевать на их показную сострадательность — они лишь пытались показать себя добродетельными и чуткими, а у меня перед глазами стояли их искаженные от похоти лица, приоткрытые, как у рыб, хватающих воздух на суше, губы и купюры, которые они настойчиво засовывали мне за резинку стрингов (ведь хорошенькие шлюшки должны выглядеть подобающе, не так ли?). Я до сих пор припоминал с усмешкой паренька лет двадцати пяти, который долго мялся перед тем, как расстегнуть ширинку, и спрашивал у меня, как хочу я — а я хотел расцарапать ему миленькое личико осколками от его же нелепых очков, но лишь тихо кивал, говоря, что желание клиента — закон, поэтому решение предоставляется ему самому. Случаев было много. Слишком много, я бы сказал, и поэтому — имел самый богатый жизненный опыт, какой возможен при таких условиях, наверное. Но это меня не прельщало никоим образом — только заставляло ненавидеть жалких блядских потребителей ещё больше, желая сжечь на костре каждого из них, но я лишь покорно кивал, часто моргая и изображая смущение, и вёл их за собой в чёртов клубный туалет. Это местечко стало моей точкой.. невозврата? отсчета?.. здесь я минут пятнадцать блевал, еле добежав до раковины, после того, как мне впервые прямо на лицо брызнула липкая сперма одного из тех мудаков, которые обожали унижать маленьких клубных потаскушек ещё сильнее, чем могли (должны были бы, по законам матушки-Судьбы), здесь я рыдал взахлёб, желая сдохнуть в луже собственной крови, здесь я клиента по лицу наотмашь ударил, не выдержав его приторно-скабрезных шуточек, здесь задыхался, забывая, что вдыхать и выдыхать можно и через нос, забывая даже о том, что секунду назад шарахался от малейшего прикосновения.. Боже, блять, я ненавидел это место даже сильнее, чем самого себя, потому что здесь я пытался скрыться от воспоминаний — и находил, чёрт побери, новые.

***

Я видел нечетко — барная стойка расплывалась перед глазами, будто бы я выпил изрядное количество алкоголя, хотя я не пил этим вечером вообще ничего. Сил не было даже говорить что-то бармену, да и желание отсутствовало — хотелось лечь прямо на стойку и позорно сдохнуть, предварительно обблевав всех, кто находился в этом местечке. Многие тут зависали от нечего делать — успешные люди, которым хотелось ярких, острых впечатлений. Например, трахать во влажный ротик мальчика с ярко-вишневыми волосами в тесном уголке между раковиной и стеной, в кабинке, в коридоре, на пороге, просто вбиваться в чужую глотку. Глотку мальчика с ярко-вишневыми волосами (я предпочитал называть их кроваво-красными — но кого интересовало моё мнение?). Верно — абсолютно никого. Я ведь просто опущенная шлюшка, подставляющая покорно личико очередному клиенту, не более — и меня даже Бог давно со счетов списал, видимо, если не вычеркнул из списка собственных созданий вообще. Да я и не пытался размышлять на тему, почему должен молчать постоянно — разговаривать с полным ртом, знаете ли, неприлично.. А отсасывать первым встречным за помятые купюры, несомненно, соответствует всем правилам этики, но тем, кто на дне жизни, глубоко похуй на все нормы морали. Для меня норм морали не существовало (если бы они для всех одинаковы были, жизнь стала бы намного проще, но) — это понятие казалось настолько размытым, что углубляться в изучение этого вопроса не хотелось ни капли, потому что продажным дыркам не положено думать. Кто-то легко коснулся моего плеча, и я рефлекторно обернулся, встретившись взором с насмешливо прищуренными глазами какого-то шкета лет двадцати пяти. Он окинул меня оценивающим взглядом из-под стекол очков, будто товар на рынке, и оскалил неровные жёлтые зубы в неприятной улыбочке. По нему видно было, что он чувствует себя в баре уверенно — наверняка, не впервые сюда заглядывает, если уж не постоянный посетитель, но, видимо, дни его «отдыха» не совпадали с моими «рабочими». — Бармен, пожалуйста, два вишнёвых ликера! — громко попросил шкет, подмигивая мне. Я отвернулся от него, тихо пробормотав что-то в духе: «Не стоит». — Малыш, ты чего такой грубый? Я ведь угощаю! — язвительно осклабился он, словно невзначай положив руку мне на плечо. Я стряхнул её одним движением, резко выдохнув — внутри мерзкими ядовитыми сгустками начинала бурлить злость, но возражать особо я не пытался — потенциальный клиент, мать его! — Давай деньги и пошли. — сквозь зубы процедил я, и, не глядя на растерявшегося очкарика, нетвердой походкой направился в сторону сортира. Тот последовал за мной, кажется, шепнув что-то бармену об отмене заказа, и тот, наверное, понимающе кивнул, провожая мой изломанный силуэт долгим взглядом, но меня это не волновало — главное, бабла получить. — Привык уже, мальчик, к такой жизни? — с видом победителя осведомился паренек, продолжая сверлить меня взглядом, и мне хотелось убить его, выпотрошить, вытащить кишки, вырвать язык, перерезать сонную артерию — но я лишь покорно опустился на колени, проигнорировав его вопрос и чувствуя, как диафрагма болезненно поджимается до самой глотки.. Привык — думал я, дрожащими руками расстегивая ширинку этого мудилы. Привык — думал я, неуверенно касаясь языком головки его члена, не смея даже выдохнуть. Привык — думал я, пока он засаживал мне по самые гланды, зарываясь пальцами в пряди отросших, грязных волос и дергая на себя, прижимая лицом к лобку, заставляя давиться, издавать странные булькающие звуки, заставляя потихоньку подыхать на грязном полу запачканного в моих грехах сортира, и. — Глубже бери, шлюха.. — хрипом инфразвуковым — по барабанным перепонкам, и я давился опять, скорее, собственным отвращением, чем.. — Блядское ты отродье, соси нормально, я тебе за это деньги плачу-у.. — выдох. И я выдыхаю тоже, на секунду отстраняясь, когда он дергает меня грубо за волосы на затылке, заставляя сменить угол проникновения, и трахает трахает трахает трахает, пока моя глотка, кажется, не начинает кровоточить настолько сильно, что я захлебываюсь в этом жидком металле, что всё тело продирает болезненной дрожью, что я сам имею себя в пустые глазницы, потому что мои глаза секунду назад вытекли от неимоверного отвращения к самому себе, потому что я — пустая оболочка, которую каждый день имеют, доводя до изнеможения, а потом выбрасывают вместе с купюрами, небрежно кинутыми на пол (потому что я ненавижу себя). И я, мать его, продолжаю покорно сидеть на корточках, выгибая тоненькие ножки в капроновых чулочках под неимоверным углом, пока шкет в очках на несколько лет старше меня вбивается в мой грязный ротик и исступленно стонет, глухо произнося что-то сквозь сжатые зубы. Что ж, ему повезло — а я достоин лишь того, чтобы меня ебали, раздирая в кровавые ошметки все внутренности, так, что мне больно — уже плевать, больно — абсолютно безразлично, больно — терпеть можно, не правда ли, крошка Джи? И он продолжает вдалбливаться внутрь меня, оставляя царапины на шее, на нёбе, на моем тихо произносимом «я всё смогу». Не смогу. — Задницу подставишь? — кажется, ухмыляется. Кажется, я отрицательно мотаю головой, и он злобно глядит на моё перекошенное от усталости личико, пальцами насильно открывая рот, и снова одним движением засаживает почти на всю длину, прижимая голову к собственному паху — я кашляю, пока он буквально натягивает меня на себя, пока в глазах темнеет, пока он громко стонет, откидывая голову назад, и на выдохе полупросит-полуприказывает убрать волосы с лица: желание клиента — закон, потому что я действительно подставляю ему лицо, движениями тоненьких пальчиков убирая за уши мешающие пряди, и он пачкает меня ещё сильнее, заставляя слизывать крупные капли терпко пахнущей спермы с его члена, пока я давлюсь своим отвращением и болью. Пока я давлюсь его похотью, чувствуя, как желчь вперемешку со сгустками крови начинает литься едким потоком из моей глотки, обжигая язык, окисляя зубы, и тошнотворно-приторно улыбаюсь ему, глядя прямо в глаза, когда он кидает на грязный пол несколько помятых купюр номиналом по пять долларов, не поглядев на меня, и поспешно выходит (выбегает почти) из сортира — и я смотрю на его сгорбленную спину, на ослепительную белизну рубашки, тихо выдыхая, и. Чувствую, как горьковатый привкус спермы заполняет всего меня. Как саднит гортань. Как внутри нарастает ненависть, злость, желание убить всех этих прожигателей жизни, а потом — застрелиться самому, потому что я слишком грязный, чтобы существовать, и виноват в этом только я. Жутко печет под веками и трудно дышать — белки сильно, стыдно воспалены. Слезы действительно вот-вот потекут из глаз, и это так унизительно, что хочется заорать. Упасть на колени и заорать, разодрать себе личико грязными ногтями, окаймленными кровавой корочкой, и на самом деле — больше не поднимать веки никогда. Внезапно начинает подташнивать — привычно уже, поэтому я никакого внимания не обращаю, опустив голову и зная, что ярко-бордовые пряди свисают вниз, закрывая моё отвратительно-смазливое личико, позволяя не видеть ничего, кроме бледных кругов, плывущих перед глазами, зная, что я — потерян, поэтому искать отголоски эмоций внутри — дерьмовая затея, но наконец-то я даю слезам волю, зная, что на смену опустошающей вихрем сознание истерике придёт тишина — будет легче, поэтому горло сводит особенно сильным спазмом, и я тихо плачу.