ХЛОРОВОДОРОД

***

Я связал душой свои ребра, чтобы моя грудная клетка не распалась на части, обнажая прокуренные и сморщенные легкие. Я не мог пошевелиться. Мои ноги онемели, пальцев рук я и вовсе не чувствовал, а побледневшие, почти слившиеся с цветом кожи, плотно сжатые губы мелко дрожали, наверное — я не знал. Знал только то, что грязные пряди липли к мокрым щекам, а подводка, кажется, размазалась по всему лицу, но я даже не предпринимал попыток подняться с холодного пола и умыться — ведь маленьким шлюшкам так и положено выглядеть, верно? Слезы непроизвольно продолжали течь по моим щекам, но я не обращал никакого внимания — защитная реакция, наверное, но моей защитой, моим успокоением мог стать лишь пепел сожженных на костре инквизиции когда-то со стонами вбивавшихся в мою глотку мразей, обуглившихся, неузнаваемых кусков мяса, только уничтожение их прогнивших душонок, но я ведь сам — спидозная в равной степени с ними шлюшка (и с этим поделать ничего нельзя было, но их страдания были моим личным транквилизатором, а на их могилы я харкал их кровью и их спермой, оскверняя в одно мгновение), ведь я — их ненависть, их небесная кара, аутодафе их принципов, их личный импровизированный Бог, и они поклонялись бы мне, если бы я сам не царапал глотку их членами, стоя на коленочках, если бы не сидел сейчас на покрытом пятнами грязи, спермы и — немного — моей слюны полу гребаного сортира, если бы.. моя теория вероятностей не рушилась с треском. Они выжигали на моих пястьях клеймо «блядь», потому что я — блядь по крови, потому что после всех тех, кто вбивался в мой рот здесь, горечь на языке стала почти неотъемлемой частью жизни, и я — питался их рвотой, и я — пил их жидкий металл, пока они, гнусавя, приказным тоном говорили высунуть язычок, но я, на удивление, сглатывал покорно, зная, что все все все все они будут гореть в аду. И я пред ними держать ответ уже не буду, потому что — я ведь один из многих, безликая дырка, не более, ведь они даже не запомнят меня, верно? Зато я помню каждого из них, и — это не выжечь даже каленым металлом поверх дымящегося «потаскуха». Я не знал и не помнил ничего, потому что меня действительно именовали теперь не Джерардом Артуром Уэем, но мальчик с волосами цвета неба, заходящегося в родильных схватках, упорно отказывался признавать, что имя ему — дефект, и он сам — пластиковая кукла, пропитанная безысходностью и отполированная до блеска, и он сам — всего лишь дешёвка. Меня называли отбросом, мне вслед кричали, что я — продажная мразь, а я источал яд, приторно улыбаясь им и покорно кивая, ведь так было лучше, верно? А потом — они отворачивались, и я взглядом прожигал в их рубашках дыры, вычерчивал на оголенных спинах огненные кресты, и меня действительно торкало от запаха горелой плоти даже сильнее, чем от алкоголя. Два стакана процеженной крови анорексичных вульгарных шлюшек с добавкой дешёвого вазелина, пожалуйста, с меня — любые деньги, только убейте всех тех мразей разом, а лучше — дайте пистолет мне, и я суну его себе в глотку вместо очередного члена, только бабки, заработанные мною, раздайте таким же дефектным. Тем, кто на дне жизни, знаете ли, абсолютно плевать на то, насколько они опустились, потому что их и так столкнули ниже, чем позволяет пресловутая этика. Меня же убили выстрелом в голову наповал, но я восстал из мёртвых, чтобы пустить жизнь под откос ещё раз. И успешно — мне не досталось ничего из их достоинств, но все недостатки я скопил в своём тщедушном теле, и, знаете — многим успешным, семейным мужчинам, на самом-то, оказывается, деле, нравятся худенькие мальчики в чулочках, похожие на нимфеток, неудачно списанных с Лолиты, но у меня все эти успешные люди вызывали лишь безграничное отвращение. Они приходили сюда на выходных, заказывали, по обыкновению, слабоалкогольные коктейли и — «мальчик, не хочешь ли прогуляться?». Мальчик не хотел, но соглашался, потому что отказ выгоден не был никому — а потом захлебывался ледяной, ржавой водой из-под крана, глядя на чёрные круги (то ли подводка растеклась, то ли — привычное состояние) под воспаленными, покрасневшими глазами, и чувствовал, как что-то внутри отчаянно противится всему этому, но кто из отбросов общества может дезертировать — пути назад нет, что бы там ни говорили «выбившиеся в люди», потому что шлюха невинной и целомудренной стать уже не может, а кто не побрезгует коснуться — пусть и желанного, но — тела, кишащего червями, гнилью и желчью? Они все — сплошной эгоизм, они просто не хотят портить свою репутацию («что вы, что вы, какой моветон, я примерный семьянин и уважаемый гражданин!» — а потом безжалостно вбиваются в тебя, а ты вспоминаешь, что видел их выступления по телевизору у бармена дома, и тебе хочется, кажется, горько рассмеяться, мол, посмотрите, какие все они прогнившие, посмотрите, что они утаивают, посмотрите, рядом с кем они — но ты лишь надрывно кашляешь, зажимая руками рот, чтобы успеть добежать до раковины хотя бы), о мой Бог, о чём я (потаскухи философствовать не должны, деточка). И плакать, наверное, им тоже не положено, но кто из нас не шёл против правил? Ведь всё, что происходит с нами — давно уже не игры (только если на выживание, ведь все, что происходит с нами, на шутки ни капли не похоже (но я — смеюсь, как сумасшедший, сдерживая рвотные позывы), и мы. Никому не нужны — ни Богу, ни Сатане, ни тем, кто породил нас (а обобщать всех безупречно-приторных шлюшек чёртовым несуществующим «мы» попросту опрометчиво, не находите?). Ведь каждый — по отдельности, каждый — сам за себя, и я не верю в бескорыстие (не верю в людей) уже давно. Боженька немного промахнулся, когда создавал мир — люди никогда не смогут испытывать настоящие чувства, как бы там ни говорили приверженцы высокодуховности и высокоморальности. Забота — нет. Великодушие — нет. Любовь — о Боже, нет, ведь все они — корыстные расчетливые мрази, ведь голубизна их глаз — сталь и асфиксия всех моих мечтаний, ведь в заповедях говорится, мол, нужно помогать ближнему, но у них ближних нет, а если бы и были — они бы продали их за несколько долларов, чтобы полученные бабки спустить на смазливых хастлеров и алкоголь. Если бы у них были крылья — они бы отрубили их и продали тоже ради дешёвых удовольствий. Если бы у меня были крылья — я бы взлетел, но мечты в этом городе не имеют свойство сбываться, а здесь и сейчас — остаётся только дрожащими руками подбирать с пола помятые, чуть намокшие купюры (и ради чего я всё ещё цепляюсь отчаянно за жизнь?). И это было моим личным перманентным адом, персональным костром инквизиции, ведь проституток надо сжигать, не жалея, ведь разврат и ложь надо уничтожать, но злокачественные опухоли горят медленно. И — я ведь никогда уже не стану прежним (я никогда и не был нормальным, по их меркам), так зачем же пытаться воскресить меня из мёртвых? Черт, да меня от них ото всех тошнило — хотелось вырвать каждому из них язык, чтобы они не могли больше выстанывать своё излюбленное «детка» — меня это бесило неимоверно, так, что я потом губы прокусывал до крови, и — чувствуя, как чужая сперма стекает по подбородку, буквально физически ощущал, насколько я грязный. Потому что эта детка — порочная, потому что эта детка — сплошная гниль, потому что медицина бессильна в таких запущенных случаях, потому что таких, как я, нужно расстреливать, пока не поздно, оставлять на безупречной мёртвой коже термические ожоги, и — пепельница не нужна, ведь кто же упустит шанс заставить маленькую грязную потаскушку окурки жрать? Тем не менее, каким бы грязным я ни был — я даже ни разу не согласился, чтоб они проникли в меня (разве мало им моего запачканного ротика, следов вульгарно-красной женской помады на лице и рвотных позывов?). Черт, они предлагали деньги, кучу ебаных долларов, но, блять, я до сих пор не мог переосилить себя (смешно!). Абсурд, верно — стеснительная шлюшка; шлюшка, промышляющая исключительно дешёвыми минетами в грязном туалете бара на окраине города (но я, в любом случае, был слишком грешен для мира сего, зато им было всё равно на мою порочность — им нужна была дырка просто, а священника можно и в храме найти). Господи, блять, да меня бы даже в церковь не пустили, наверное, чего уж там о святых мучениках говорить (но ведь ни в одном из них не было и нет ничего святого, ведь они молятся по вечерам с семьёй, а потом трахают шлюх в клубах, забивая на своих жён, детей и религию).

***

И воздух вокруг меня — хлороводород, и воздух вокруг меня — хлороводород, и воздух воздух воздух вокруг меня (я разучился дышать) разъедает прокуренные лёгкие. Меня всё ещё трясло, будто в лихорадке, а ранки на коже от ногтей, пронзавших её, саднило и щипало, но мне было абсолютно и бесповоротно наплевать, и, кажется, я даже слышал чьи-то шаги, но ведь это — лишь плод моего больного воображения, не более, потому что мои барабанные перепонки сейчас воспринимают любой шорох, потому что здесь слишком душно для людей, потому что здесь они могут только биться в агонии на мокром полу, а я научился приспосабливаться к здешнему режиму, и дверь распахивается, кажется, от удара ноги, пока я распадаюсь на атомы в оглушающей тишине и кровь из прокушенного языка наполняет рот, и я давлюсь ею, и я давлюсь ею, и я давлюсь кислородом, когда кто-то холодными пальцами убирает прядь волос с моего лица, и: – Эй, чувак, ты в порядке? Я поднимаю взгляд на него (его лицо — очередная маска, искаженная тусклым неверным светом единственной неперегоревшей лампочки), криво усмехаясь, и — взахлеб — гнилью легочной выплевываю неразборчивое: — Да. (а его глаза неимоверно тусклые — как осколки бутылочного стекла). — Уверен? (а его нервной улыбкой можно вскрыть вены на запястьях). — Абсолютно. И — блять — этот мудак присаживается рядом со мной на корточки, заглядывая в глаза, пока я кислоту на дне желудка выблевываю ментально на его участливое личико (моя слабость), пока я пытаюсь не смотреть на его тонкие пальчики и безупречные пястьица, пока я мысленно умоляю его съебаться отсюда, иначе (и чувствую, как к глазам вновь подступают слезы). Я не знаю, умею чувствовать ли (умел ли когда-нибудь хотя бы), но сейчас хотелось лишь оттолкнуть этого придурка от себя и — Иисусе, блять, дорогуша, зачем ты мараешь ручки об проститутку? Боже, солнышко, не трогай меня (не трогай), не стоит портить себе настроение, не пачкайся — ведь я просто истерзанный кусок мяса, не более, и зачем ты пытаешься что-то выспросить у меня, если всех в детстве мамочка не учила, что таких, как я, нужно оставлять в одиночестве, от таких нужно бежать, потому что только слабым нужна помощь извне. — Свали отсюда. — сквозь стиснутые зубы. Деструктивное блядство, мать его, параноидальная шизофрения в лице этого ублюдка, и. Хочется вмазать ему посильнее, но мои руки безвольными плетьми лежат на стертых коленях, а взгляд никак не может сфокусироваться, но мне противно до дрожи — зачем пытаться показаться ла-апочкой, если ты — такая же бездушная мразь, как и все они? — Тебе точно не нужна помощь? — набатом в ушах, и. Я удивлённо вздёргиваю брови, кажется, ухмыльнувшись разодранными в клочья уголками рта. Голос парня плавящимся жидким медом затекает в уши, сжигая к чертям барабанные перепонки, и я обхватываю колени руками, уткнувшись в них лбом, так и не сумев перестать скалиться — скулы сводит от приторности этого мальчика, а улыбка застывает, приклеенная смолой будто, на губах. — Я Фрэнк.. — он нервно улыбается, протягивая правую кисть для рукопожатия, и я вновь приподнимаю голову, насмешливо глядя ему в глаза. Хочется отрубить ему, чёрт побери, эту кисть, потому что — представляешь, идея знакомиться с ублюдками, которые в бар приходят бухать и трахать хастлеров, меня не прельщает.. так нахуя тебе тратить время на прелюдии? — А я — шлюха. — с горькой усмешкой на искусанных губах. Парень, назвавшийся Фрэнком, растерянно опускает взгляд, и я громко смеюсь — блять, ты действительно думал, что мы миленько поболтаем и я назову тебе свое имя? Я и твоё ведь через полчаса уже помнить не буду, придурок.. Он рвано выдыхает, касаясь висков пальцами и разглядывая, кажется, плитку, которой выложен был пол туалета, а я улыбаюсь улыбаюсь улыбаюсь, перманентным декадансом раскрошив себе зубную эмаль, разодрав и без того кровоточащие десна, я растягиваю потрескавшиеся губы сильнее и сильнее в подобии невинненькой улыбочки, а он — сжимает челюсти так, что желваки на скулах напрягаются, и, упрямым тоном: — В любом случае, я бы хотел.. помочь чем-то. Я же вижу, что ты не в порядке. Боже. Боже, наивный ты придурок, ты ведь даже меня не знаешь, ты не знаешь моего имени, моих проблем, ничего.. так зачем тратишь драгоценные минуты на потаскушку? Зачем, мать твою, пришёл сюда, какого черта, зачем ты намеренно заставляешь желчь из меня вытекать, зачем, она ведь и так из всех пор и царапин на коже сочится вместе с гноем, а ты давишь ещё сильнее, просто свали отсюда, свали, умоляю, перестань задавать блядские неуместные вопросы, перестань.. — Заткнись, а.. — выплёвываю я сгустками стремительно свертывающейся крови, выдыхая пары серной кислоты прямо в участливое лицо Фрэ-энки. — Заткнись.. Или давай деньги и снимай штаны, или уебывай отсюда, потому что помощь мне не нужна.. — каждое слово – гребаная фикция, ведь я не умею говорить, верно, ведь я знаю, что ему абсолютно наплевать на моё душевное и физическое состояние, что все эти миленькие уточнения — фальсифицированная маскировочка, не более, что все они мыслят завидно одинаково, просто прелюдии — неотъемлемая часть всей этой пьесы для многих, что слабым никогда не дают выдохнуть, потому что рука мальчика-сама-невинность дёргается к карману джинсов одновременно с тем, как меня пробивает озноб, а моя жалость к себе исключительно психоделична, ведь я — сам этого добиваюсь намеренно, и Фрэнк шумно втягивает воздух носом, когда мне на колени падают четыре десятидолларовые купюры, и я — леденею бесповоротно, не в силах даже распахнуть глаза.