ХЛОРОВОДОРОД

***

Спорим, что ржавчина в моей крови — от гвоздей, которыми меня, подобно Иисусу, приколачивали к блядскому кресту, поглаживая ласково по головке — мол, подожди, мальчик, скоро всё это закончится, веришь? Нестройный хор чужих голосов позади вторил — ты вытерпишь, будь сильным, ведь ты — наше спасение, ты не должен позорно сдохнуть, жалким скулежом прося о пощаде, и я гордо вздергивал подбородок, а кровь из рассеченных бровей заливала мне лицо, и — мне солнца не было видно, зато я мог различать их искаженные в гримасах удовольствия лица, когда гвозди пробивали мои ладони насквозь, а острые лопатки со шрамами от отрубленных крыльев терлись о дерево креста, и я продолжал ерзать, кожу до мяса сдирая, но кого, если уж начистоту, волновало то, насколько я истощен и сколько физических повреждений мне нанесено? Я улыбался им сквозь слезы, так и не сумев действительно заплакать — всё это оказалось фикцией, галлюцинациями, а реален был лишь тусклый свет ламп в клубном туалете и моё неумолимо угасающее сознание.

***

Если уж честно признаться, то самокопание было вершиной моего искусства жить – я, морально мертвое, сломанное, кровоточащее целиком и полностью существо, всё ещё тускло улыбался, пытаясь найти в себе хоть что-то, помимо боли и – страдал, царапая стену обломками почерневших ногтей, и – захлебывался чистейшим воздухом, почти не слыша, как из прокуренных лёгких непрерывно вырывается хриплый кашель. И ведь, знаете, я всё ещё оставался не более, чем искалеченным, исхудавшим телом – даже не человеком, чёрт побери, даже не личностью, а просто пустой оболочкой (а картонный Господь – декоративная фигурка в моём воспаленном сознании — харкал тщательно прожеванными внутренностями прямо мне в личико каждый раз, когда я протягивал доверительно к Нему ручки, подползая к ногам Его на коленочках и смиренно пытаясь вымолить прощения за все прегрешения, которые я совершил). Я молил его — всепрощающего и мудрого — научить меня быть таким же совершенным, а он в ответ лишь с пропитанной раствором цианида калия улыбочкой на губах качал головкой отрицательно, обнажая в сумасшедшем оскале десна, а я не противился ему. Ведь перечить Властелину нашему — богохульство, и я не имел права что-то против воли Господа нашего говорить, пока не стал Антихристом (пока самим Иисусом во плоти не стал). Если углубляться, то, знаете, мои родители всегда — по крайней мере, ручаюсь, что всю мою сознательную жизнь — ярыми католиками были, и на моей бледной коже ярким пятном отпечаталось, что горячо любимая мать моя в Бога всем сердцем пылко верила, вознося молитвы ему, Всевышнему, каждодневно, и — вот незадача! — в собственном сыне зато уверена не была, поэтому я импровизированным идолом твердо решил стать, с ненавистью думая о религиозности семьи своей долгими вечерами и — не стоит волноваться, это лишь досадная случайность! — все яснее осознавая, что сам лишь на собственный эгоистичный шаткий мирок полагаться буду, полностью игнорируя законы и правила их огромной Вселенной. Потому что их Вселенная — улыбчивая любительница утопичных романов про искреннюю и невинную любовь — кардинально отличалась от моей, и, возможно, я мыслил слишком радикально, но даже это иногда помогает понять, насколько круговорот людей абсурден — они спокойно могут неистово молиться, отдавая земные поклоны, а потом орать на собственных детей, прикрываясь тем, что те — грешны, но, черт побери, вы ведь не посланники Божьи, знаете? Они говорили каждому из тех, кто плакал, оставляя хаотичные порезы на своих предплечьях, что Господь им поможет — только обрати лицо к небу, вздымая руки выше, и Создатель одарит тебя своим вниманием, ведь он благосклонен к каждому из жалких людишек-обывателей, и они же говорили, что Бог накажет нас за прегрешение это, потому что нельзя уродовать так тело, данное Всевышним, и они же просили: «Просто возьми себя в руки, жалкий щенок, неужели это так сложно?», но, мать их, как я мог взять себя в руки, если все, за что я держался, раскололось на части? Родители — лишь чужие люди, которые хотели завернуть меня в золотую обертку и презентовать своим знакомым в качестве идеального ребёнка; мнимые школьные друзья — мрази, улыбавшиеся мне в лицо, а за спиной перманентно обсуждавшие шрамы на моей коже и странную перекошенную гримасу вместо улыбки; жизнь — расчётливая сучка, бережно пересчитывающая каждый доллар, заработанный в кукольном театре, где я — просто одна из изломанных марионеток, всё ещё умеющая говорить; смотрите, блять, на меня, смотрите сквозь меня — от моего самолюбия ничего уже не осталось, как, впрочем, и от меня самого. Просто наблюдайте за моим самосожжением, за тем, как меня выворачивает наизнанку так сильно, что сплющенные органы становится видно, смотрите, как я выгибаюсь колючей проволокой, и да пребудет с вами Господь Бог. Он ведь мудрее — он терпеливенько объяснит вам всю суть гнилого людского существования, пока я буду у подножия трона стоять, пытаясь докричаться до небес, но небеса меня не услышат, верно? Темнота накрывает с головой на секунду — и отпускает, когда я резко распахиваю глаза, чувствуя, как голову пробивает — навылет.

***

Вокруг — слишком тихо. Нет-нет, вы не так поняли — тихо настолько, что, кажется, от этой тишины оглохнуть можно (и — барабанные перепонки взрываются, когда паническая атака с головой накрывает, заставляя — я бы сказал «рыдать», но сил даже на истерику не осталось — обессиленно сползать по стене сортира вниз, проигрывая это в своих мыслях раз за разом, пачкая и без того потемневшую от грязи рубашку). Мои мысли — пропитанные кровью лоскуты ткани, мои глазницы наполнены плавящимся воском, мой рот — зияющая обугленная дыра на аккуратном личике, и, если вы спросите меня, почему всё это ещё происходит, я, несомненно, отвечу, что я не распоряжаюсь ни вашими жизнями, ни своей, и все вопросы задавать нужно тем, кто выше по иерархии душ стоит. А выше — лишь прорвавшиеся гнойники на телах мучеников и моё бесконечное аутодафе, в момент которого я и очнулся на полу гребанного туалета почти что с кляпом во рту и окислительно-восстановительными реакциями в крови — только зачем? Взахлёб кашляя, я ухватился наконец за раковину и приподнялся на подгибающихся ногах, глядя устало в покрытое тонким слоем грязи зеркало перед собою — и видя там... Ничтожество. Они сломали мой мир — да чего уж там, они сломали меня самого окончательно, и я — прибитый к стене прогнившим металлом — все ещё продолжал отчаянно задыхаться, пытаясь сделать хоть один полноценный вдох. Я надеяться не смел на то, что передо мною предстал бы человек — не это жалкое существо с безумным взглядом, которое наблюдало за мною из стеклянного небытия, с трудом держа распахнутыми покрасневшие от слез и недосыпа глаза, а себя настоящего. И я ненавидел этого полумертвого, почти прозрачного придурка в зеркале, ненавидел всеми остатками разодранной в клочья души, хотя уверен был, что ничего, кроме отвращения и перманентной боли испытывать не могу — и я пожелал бы ему сдохнуть, но, к огромному сожалению, у него даже на это сил не хватало. Перед глазами все плыло, и меня вело в сторону — помогало лишь то, что я крепко вцепился в край чёртовой раковины, хмуро пытаясь разглядеть размытые черты своего абсолютно чужого лица в отражении — не удавалось. Сфокусировать взгляд казалось невыполнимой задачей, но я упорно стискивал зубы, щурясь и понимая, что упаду сейчас вновь, наверное, если уже не упал, а весь декаданс этот — лишь галлюцинация. Я медленно поднёс ладонь к прокушенной губе, стирая с неё кровь коротким жестом и не прекращая смотреть на полуистлевшее лицо свое. Зеркальный двойник улыбался. Мне становилось жутковато, и заорать хотелось — Боже, <пожалуйста, нет, это не я, но всё, что я мог — растягивать кровоточащие губы в подобии радостной гримасы, повторяя за умелым кукловодом по ту сторону стеклянного мирка, продолжавшим руководить моими действиями. На языке была сплошная горечь — меня чуть не стошнило вновь, когда я попытался сглотнуть накопившуюся во рту кровь. Склонившись над потрескавшейся раковиной, я сплюнул, и на подбородке повисли бордовые нити вязкой слюны. — Жалкое зрелище. — ехидно ухмыляясь, констатировало отражение, скрестив худые ручки на груди. Я вздрогнул, поднимая голову и вглядываясь в подернутые дымкой черты лица собственного двойника. — Ну-ну, не притворяйся, детка. Сам себя доводишь до такого. Меня потихоньку начинало знобить от испуга, и я, не в силах оторвать взгляд от трепещущих ресниц самого себя, лишь закусил вновь губу, пытаясь дышать глубже. Отражение скривилось, продолжая с презрением рассматривать моё испуганное личико, и, если бы я с точной достоверностью мог сказать, кто из нас настоящий, я бы сейчас, наверное, самым счастливым человеком на свете был. Но мы отличались друг от друга лишь масками — я снимал остатки лица, что однажды напялил, сдирал обломками ногтей, не жалея, а мой двойник, напротив, прикрывался сочащейся ядом улыбкой, обнажая остренькие зубки и надменно наблюдая за мной — а в пустых глазницах вместо глазных яблок торчали зажженные свечи. Меня всего трясло, когда отражение взмахнуло рукой, всё ещё не отводя взгляда горящих глаз от моего сведенного в судороге стремительно разлагающегося тельца — необъяснимо прекрасное... такое, каким я мог быть бы, но, увы, не в полномочиях того, кто дергал за невидимые нити, заставляя меня двигаться, было право делать людей счастливыми. — Счастье — понятие субъективное. — не преминул напомнить зеркальный двойник, из-под полуопущенных ресниц наблюдая за тем, как я внутренне метался, как бегали мои глаза, и — неудивительно, ведь мы были одним целым, только вот за стеклом мир оказался менее циничен, видимо. И впервые за долгое время, пока я умолял на коленях все небесные силы дать мне возможность не лицезреть жалкого ублюдка вместо настоящего себя, я готов был молиться, чтобы мне меня вернули — плевать, в каком обличии, лишь бы не видеть собственный язвительный оскал, лишь бы не разучиться дышать прямо здесь — тогда зачем я боролся? Я раздирал углы рта, пытаясь улыбаться копии своей в ответ, мол — нет, я не сдамся, я сильный, — но мог лишь кривить губки наподобие рваной раны с воспаленными краями, шире и шире распахивая глаза — ненужную декорацию на собственном личике, ведь я не видел ничего. Но в нашем обществе любили слепых — они свято верили в несуществующее будущее, которое придумывали политики и мнимый Господь за них, хотя единственной реальной перспективой их было просто сдохнуть. Отражение, будто дразня меня, острыми ногтями провело по щеке — моей щеке, — оставляя на ней три неровных полосы, из которых сразу же стал сочиться гной вперемешку с сукровицей, и я попытался отвернуться, чтобы не видеть этого, но тщетно — мой взгляд будто приклеился к зеркальной поверхности. Становилось всё тревожнее — в ушах стало звенеть, а голова вновь закружилась, и я чуть не упал прямо под прицелом горящих адским пламенем глаз двойника, еле удержавшись на ногах под его гипнотическим влиянием. В горле неистово першило, а всё тело крупной дрожью било, но я всё ещё цеплялся за раковину, царапая ногтями эмаль и наблюдая, не в силах хоть на секунду прикрыть веки, за беснующимся в зеркале собой — оставляющим всё новые глубокие, кровоточащие царапины на фарфоровом лице, а глаза ввалились — сваренные заживо, стеклянные, остановившиеся, и сам я был фикцией, чего уж там говорить о смертельно бледном клоне в зеркале, методично превращавшем моё некогда прекрасное лицо в ужасную гротескную маску из запекшейся крови, и я продолжал, раскрывая рот в беззвучном крике и безуспешно пытаясь зажмуриться, лицезреть собственное аутодафе, безжалостно уничтожая последние остатки здравого смысла и – чувствуя, как судорожно хватаю воздух ртом, но наблюдал за всем этим со стороны, не ощущая абсолютно никаких эмоций, будто отчужденный. — Посмотри мне в глаза, черт тебя побери! — едким шёпотом приказал двойник, еле приоткрывая губы, с которых капала вязкая слюна вперемешку с желчью, и я — завороженный — приблизил лицо к зеркалу, глядя на то сужающиеся, то расширяющиеся зрачки стоящего по ту сторону стеклянного мирка и плотно стискивая зубы, чтобы не заорать от внезапно нахлынувшей безысходности, потому что за этой ужасной маской — ничего не было. — Смотри. Смотри. Смотри, как меня швыряет в разные стороны, смотри на меня, смотри, это всё сделал ты, это всё — ты-ы, — твердило чёртово отражение, словно в бреду, и я — смотрелсмотрелсмотрелсмотрелсмотрел слезящимися глазами, почти что плача, ощущая, как подгибаются ноги, и — рухнул на пол, рыдая, прекращая наблюдать за вспарывающим себе брюхо ножом собой, и — не переставая звон в ушах перманентный слышать. А двойник — мальчик-конфискуй-у-меня-моё-тело, мальчик-ампутируй- наконец-сознание — откровенно насмехался, продолжая срывать лоскутами слоящуюся кожу на лбу, на щеках, на руках — и я действительно верил, что всё это происходит со мной на самом деле, что всё это — не игры подсознания, а жестокая реальность, пока отражение двоилось в наполненных слезами глазах, пока песчинками застревало в зубах, пытаясь распнуть, уничтожить, убить меня, но я — не поддавался, ощущая особенно обостренно, как меня кидало то в жар, то в холод, как меня протаскивало лицом по асфальту собственное эго. — Б-боже... — дрожащим от непролитых слез, надтреснутым голосом прошептал я, зная, что дам слабину — сдохну. — Боже мой... — Правильно, детка, правильно, зови своего фиктивного Господа, ведь кроме него никто тебе, блять, не поможет! — расхохоталось страшно отражение, и я, чувствуя, как липкие струйки пота стекают по телу, с усилием дёрнулся, разрывая наконец зрительный контакт с собственной копией, и. Отпустило. Рывком поднявшись с пола, я прислонился плечом к стене, безучастно глядя на дверь напротив и понимая, что в голове — пусто. Ни мыслей, ни эмоций, ни посторонних голосов — чистейшая концентрированная тьма. Внезапно потяжелевшие веки закрывались, и я — слепой как изнутри, так и снаружи — продвигался вперёд почти что на ощупь, чувствуя, как в глазах двоится, и, толкнув ногой, обутой в потертый, грязный кроссовок, дверь, бросил последний, долгий и безразличный, взгляд на запачканное зеркало, решительно выходя из сортира и оставляя за спиной про'клятую пустоту.