ХЛОРОВОДОРОД

***

Небо над головой задыхалось хрипло, рябью подернутое, запылившееся, словно Библия на полке в моей квартирке, грязное, о Господи, такое грязное — и синюшное, будто рана огнестрельная. Я тщетно искал эстетику в нем — будучи картиной начала двадцатого века какого-нибудь безымянного художника-футуриста, оно манило тонким призрачным пальцем к себе — белесые облака возмущённо сопротивлялись, возомнив, что самостоятельно могут существовать, видимо, и я остро ощущал грань между их абсурдной вседозволенностью и разумной самостоятельностью — небо позволяло им резвиться вдоволь, чтобы потом пролить мерзким ледяным дождём на землю, ускоряя процесс моего гниения опавшей листвы, и прекратить одним жестом — обдуманным до тошноты — существование их. Это напоминало Создателя нашего — если он существовал, он так же умело распоряжался жизнями и судьбой жалких людишек с кукольными личиками, которые даже тонкие бровки округляли так, словно претендовали на музу того отчаявшегося художника выше, но их смыслом, их сутью, плотью и кровью было совершенно другое, как и моей. Я наблюдал за агонизирующим небом уже полчаса — в грязной рубашке, с растрепанными, сальными бордовыми волосами и кругами под глазами, словно у героиновой шлюхи, я, наверное, представлял собой весьма пикантное зрелище для прохожих, но меня это — представляете? — ничуть не волновало. Я был слишком неправильным для того, чтобы волноваться о душевном равновесии проходящих мимо паразитирующих на моей коже ментально организмов — я был слишком заражён их эгоистичностью, чтобы предпринимать что-то ради них, а потом — если уж задумываться — разве я должен был заботиться о них? Небо заходилось в истерике, ломаными линиями вычерчивая на облаках предзакатное небытие, и, знаете, это выглядело примерно в стиле стихотворений авангарда — наэлектризованных и абсурдных, потому что в прошлом влюбленные поэты дарили предметам своего воздыхания запах бензина — я бы всё отдал за то, чтобы хоть кто-то подарил мне нож. Вонзил в глотку резким движением, наблюдая со стороны с гаденькой ухмылкой, как я захлебываюсь собственной кровью, издаю булькающие звуки, потому что — дышать-то хочется, хрипами предсмертными призывая к себе милостивого нашего Господа, ведь жить осталось только до заката, верно? Резко вспомнился один из клиентов — семейный человек с тремя, кажется, детьми — он обмолвился об этом мельком, когда уходил, рассказывая мне, вновь полумертвому, как хорошо живётся ему. Его неистово возбуждала асфиксия — задыхающиеся, хрипящие мальчики под ним были его главным фетишем, его наваждением, и он пытался найти того, кто готов был пойти на подобное. Мне было плевать — я, разбитый и уничтоженный почти, оказался готов хоть сдохнуть, потому что тогда мне казалось это наиболее милосердным вариантом, а человек, желающий гуманненько так помочь мне в этом, предварительно, блять, отымев в ротик, казался чуть ли не избавителем от всех бед, спасителем, мессией — и я покорно кивал, когда он говорил, мол, тебе самому даже понравится, милашка. Он засаживал мне на всю длину, кажется, желая на самом деле задушить меня, действительно заставляя задыхаться; пальцами, украшенными массивными перстнями, сдавливая хрупкую шею, и я тщетно пытался хотя бы немного воздуха в прогнившие лёгкие набрать, но клиент разошёлся окончательно — у меня перед глазами все плыло, шло пятнами, а он продолжал грубо трахать меня в рот, чувствуя, как гортань мою сводит спазмами, как я подавляю рвотные позывы раз за разом, и, кажется, возбуждаясь от моей боли ещё больше. Его заводило удушье — он ментально стягивал ошейник на моей шейке все туже и туже, слыша свистящие хрипы, когда отпускал на секунду, чтобы не увлечься совсем уж, и вновь — круг за кругом. Мне казалось, что это — последний час моей жизни, и, чем сильнее он давил, тем горячее я молил мысленно самого себя выдержать, не сдохнуть прямо в такой позе, но. Спасло меня, наверное, лишь то, что этот ублюдок тогда быстро кончил. И сейчас я ощущал себя примерно так же, как в тот злополучный день — видимо, действительно все мои клиенты были на одно лицо, потому что всех их заводила жестокость, всех возбуждала чужая боль, и я — уже привыкший к этому, опустошенный и больной, всё ещё задавался вопросом: «Почему?». Некоторые из них надевали маски — притворялись участливыми, готовыми помочь, и. Перед глазами почему-то вновь встало лицо того ублюдка Фрэнки — расширенные от удивления зрачки и подрагивающая рука, которой он бросил мне на колени блядские помятые купюры, и я, расплываясь в гадкой улыбочке, представил, как его глазки выедает кислотой. Ещё. Ещё. И ещё раз — под нечеловеческие крики, от которых я глох, кислота капает с кончиков его пальцев, и его нежная кожица пузырится, и. В момент, когда он теряет сознание от болевого шока, я покорно сглатываю. Я наблюдал за собственной жизнью будто со стороны, небрежно попивая из изящного бокала дорогое вино, сейчас – в голове перманентной лентой прокручивались все эти досадные недоразумения, как однажды назвал все происшествия с клиентами, которые описывать мог любой, кто бывал в этой сфере (кто бывал на дне), один парень, тоже пришедший в бар подработать, но после того вечера, когда мы перекинулись парой ничего не значащих фраз, я не видел его ни разу, и, честно говоря, не запомнил тогда даже его лица — зато отчётливо помнил, что у него в глазах только зарождалась та свербящая пустота, которую видел я каждодневно в зеркале. Я не верил в людей — они все преследовали какие-то корыстные цели, как, впрочем, и я сам: такова была суть существования паразитирующих существ в лице человечества, видимо, потому что исключений я, кажется, не встречал. Возможно, мне стоило присмотреться к миру получше — возможно, я был слишком категоричен, если судить беспристрастно, но, убедившись на собственном примере в лицемерности окружающих меня гнилых людишек, я упорно продолжал придерживаться этой же точки зрения. Они все казались абсолютно одинаковыми — да, не спорю, их всевозможные фетиши могли, наверное, напугать даже кого-то, но все эти ужимочки, улыбочки, вопросики стали такими однообразными, скучными донельзя, что меня от них уже начинало подташнивать. А небо над головой заходилось в родильных схватках, а небо над головой — тщательно замазывало все свои повреждения тональным кремом облаков, вдребезги разлетаясь, заставляя жмуриться, надевать очки и бить их... Стёклами внутрь. Я тяжело вздохнул, отрывая с усилием взгляд от метаморфоз скучающего Всевышнего, и тут же, не успев сделать ни шагу, согнулся пополам — пустой желудок скрутило внезапно острым спазмом, и я чувствовал себя, черт побери, так, будто бы меня заставили растолочь парочку стеклянных ваз хорошенько, а потом тщательно скушать эти осколочки, запивая уксусной кислотой и помогая ручками, и без того изрезанными в мясо. Содранная кожа на моих пястьях казалась милосердием по сравнению с тем, что творилось сейчас — мне чудилось, что вот-вот я потеряю сознание вновь, и вряд ли в себя приду, потому что сам страстно и искренне желал каждый день, чтобы этот момент стал конечной точкой, но был слишком малодушен, чтобы собственными усилиями подохнуть наконец. Подавив желание лечь прямо на сырую землю и остаться тут, не дойдя нескольких метров до дома, я, тяжело дыша, прислонился спиной к обшарпанной стене какой-то забегаловки, пытаясь прийти наконец в себя. Желудок продолжало сводить, и я буквально чувствовал приближение новой волны ослепляющей, беспощадной боли, стискивая зубы и прикрывая воспаленные до невозможности глаза, чтобы не потерять зрение (видеть их надменные лица), слух (слышать их сдавленные стоны), обоняние (распознавать аромат похоти и ненависти, буквально исходящий от них), осязание (ощущать шершавость их грубых ладоней, когда они будто бы ласково поглаживают тебя по щечке) и вкус (чувствовать терпкость их спермы на языке). Я неистово жалел, что не смог перебороть себя и поесть хотя бы немного перед выходом из дома с утра; когда я там в последний раз нормально питался? Меня тошнило почти от всего — значило ли это, что стоило выблевать все свои внутренности и замкнуться, оградить себя от мира, глядя на жалкие остатки собственного «я»? Давясь воздухом, я сконцентрировался на импульсах, двигающих моё тело вперёд, и считая, сколько ещё идти. Шаг. Отдаётся болью где-то под рёбрами, в области диафрагмы. Шаг. Ветер дует прямо в лицо, то ли освежая, то ли пытаясь сбить с и так ослабевших ног. Шаг. Солнце над головой агонизирует, и стоит сделать ещё шаг — оно взорвётся тысячью разноцветных осколков замысловатого калейдоскопа, осыпаясь прямо на голову. Я поморщился, буквально слыша, как в животе громко и непристойно урчит, и ускорил темп. До дома — если эту квартирку с отсыревшими обоями и падающей с потолка штукатуркой можно было так назвать — оставалось идти от силы ещё минуту, и я невольно почувствовал раздражение, думая о том, что по приходу придётся прибраться, приготовить чёртову еду, хотя единственным, что мне хотелось сделать сейчас, было простое человеческое «повеситься». Я ощущал себя разбитым, я ощущал себя мёртвым, я ощущал себя сожженным сейчас, но, мать его, знал, что что-то делать всё-таки придётся — не иначе, как взахлёб рыдая, как это всегда бывало после подобных потрясений, но сейчас, честно говоря, мне было абсолютно похуй. На всё.

***

Истерзанный кусок мяса ещё смел сопротивляться. Господи. Господи, как же абсурдно — я проваливался в удушающее небытие, откуда доносился сладковато-неприятный запах гнили, уже раз пятый за день, и всё ещё выкарабкивался. Кто бы мог подумать — во мне, полуживом, оставалось хотя бы немного силы, представляете? Те, кто смотрел спектакль, видимо, замечали — подкидывали мне всё новые и новые проблемы, забавляясь во время наблюдения за моими неумелыми потугами выжить. Газ включаться не хотел, кран заклинило, а грязные донельзя волосы лезли в рот, когда я пытался склониться над столом, чтобы отрезать кусочек хлеба. Непослушные, ватные будто руки дрожали нещадно — мне казалось, что терпение моё уже точно на исходе, но, видимо, организм так не думал, подкидывая мне всё новые и новые жутковатые картинки с мучительной смертью от язвы желудка; я предпочел бы сдохнуть спокойно, не заморачиваясь, а блевать по утрам кровью вперемешку с желчью рассматривалось в качестве наименее гуманного варианта. Единственным, что я знал, было то, что сломанных мальчиков никто не чинит. Никогда. Это не входит в специализацию ни одной профессии, знаете ли — легче выбросить изломанное тельце марионетки к чертям, чем обновлять, кропотливо красить и пытаться сделать из бездушного мёртвого существа что-то более совершенное, чем было до. Я не был сторонником подобных теорий — действительно, каким образом может пригодиться заклинившая система? Никаким. Вот и я не считал, что моё существование — жизнью назвать это можно было лишь с натяжкой — имело смысл. Выгодным оно не было ни для кого — это я мог сказать точно. Совершенно очевидные вещи: четыре минуты и двадцать две секунды назад я вновь видел вместо своего отражения в зеркале гротескную маску с улыбкой на искусанных губах. Угол рта нервно дёргался, и я походил на сумасшедшего — если говорить честно, то являлся таковым, но кого это интересует? Я перестал отличать сны от реальности, но отчётливо знал только то, что. У меня была возможность задохнуться, но моё удушье оказалось ложным. Я вполне мог вскрыть себе вены, но кровь категорически отказывалась вытекать из многочисленных порезов: только пульсировала где-то в районе висков, напоминая, что я имел право выпить слишком большую дозировку обезболивающих, но мне хватило лишь двух таблеток, чтобы удостовериться в том, что я разучился чувствовать. В ушах перманентно звенело; ржавая ледяная вода и забитый слив раковины — лишь ещё одна разновидность бытия, а непрекращающиеся спазмы в желудке — изощренная пытка, не более. Я мог бы дойти до кухни, если бы мои тазобедренные кости не были переломаны в нескольких местах, а глаза не выжигал солнечный свет каждый раз, когда я щурил их, непроизвольно прикрывая ладонью. Мерное тиканье часов позади — музыка для ушей: хотите, я сыграю вам доминант-септ-аккорд на натянутых струнах собственных нервов? Переберем интервалы: прима — ломается верхняя фаланга указательного пальца; секунда — запястье неестественно изворачивается; терция — в локтевой сустав резко бьёт стреляющей болью; кварта — плечо уже вывихнуто; квинта — рука висит безвольной плетью; секста — сердце гулко стучит; септима — я почти теряю сознание от болевого шока; октава — дыши плесни мне в лицо кислотой дыши мои глаза выедает хлорка дыши кожа идёт волдырями дыши лопается лопается лопается лопается лопается Я БОЛЬШЕ НЕ ХОЧУ ДЫШАТЬ. Я хочу изрезать лезвием себе всё тело и полоснуть по щеке, но иду на ебаную кухню. Люди едят, чтобы жить — люди живут, чтобы есть; они жрут, как чёртовы свиньи, с улыбочкой на выпяченных губах, вытирая тыльной стороной ладони лоснящиеся от пота и жира лица (я бы предпочел наблюдать за тем, как догорают остатки их некогда роскошных волос, прежде чем думать о том, насколько они голодны). Вместо этого я выкручиваю до отказа ручку газовой плиты. Огонь загорается. Я бы предпочел ткнуться туда личиком, но лишь достаю из холодильника яйца и разбиваю над долбаной сковородой. Господи, насколько пошло — избито, бессмысленно: я ем только тогда, когда понимаю, что сдохну с минуты на минуту, и прямо сейчас мне приходится делать это. Я вижу перед собой лишь яркое пламя — чисто теоретически, с каждого из людишек высшего круга бы слез их лоск почти мгновенно, если бы их ткнули туда прямо мордой, с извращенным удовольствием наблюдая за тем, как вспыхивает их кожа. Мышечные ткани лица — обнажённые нервы; я бы предоставил им выбор. Кислота или огонь? А может, уксус внутривенно? Я бы дал им право выбирать самостоятельно, если бы у меня была возможность перечислить желаемые варианты. Пламя притягивает взгляд — знаете, если коснуться его рукой, то повеет сладковатым ароматом гнили и горящего заживо мяса. Человеческого мяса. Я буквально чувствую этот запах — смрад не даёт мне возможности даже дышать. Меня сейчас вырвет, но я приближаю личико к огню, внимательно наблюдая за тем, как мечется он; делайте ставки, господа! Как быстро лопнут глаза? Какой скорее: правый или левый? Вода на сковороде шипит и брызгается: я подставляю ладонь, чувствуя, как она покрывается ожогами, и смеюсь. Голосовые связки отзываются натужным хрипом, потому что на большее я не способен, и лампочки над головой лопаются одновременно, осыпая меня битым стеклом; огонь в непосредственной близости от меня, и я решительно кладу руку поверх, с наслаждением прикрывая глаза. Запах горелой плоти кислота запах табачного дыма кислота запах смерти кислота; я учусь сглатывать и быть хорошим мальчиком, даже если вместо спермы — ртуть. Рукав рубашки вспыхивает: пламя распространяется с неимоверной скоростью, кожа слезает, чернеет: обугленная кисть потеряла функциональность ещё в первые мгновения, но выглядит просто чудесно, не правда ли? Я ударяю в висок несколько раз рукояткой кухонного ножа, расцарапывая образовавшуюся рану ногтями; гной заливает лицо, и я медленно слизываю его с запястья ещё не поврежденной руки, чувствуя, как копоть покрывает дыхательные пути. Из носа хлещет кровь, всё тело сводит судорогой: я кашляю смесью ошметков внутренностей и желчи, запрокидывая голову назад так сильно, что, кажется, проведи ножом по пузырящейся кожице на шее — и сразу вскроешь гортань; В этой тишине любой звук — фикция (любой звук — отчаянный вопль); я давно разучился кричать, я глохну глохну глохну зачеркни меня: я давно разучился дышать, и все мои судорожные порывы — лишь желание слиться с обгоревшим телом: я теряю контроль, теряю себя теряю теряю дайте мне дышать. Запекшаяся кровь на скуле — моё спасение; пламя перекидывается на лицо — я не вижу, я не чувствую, не помню, и солнце над головой выгоревшим лучом гладит меня по спине; огонь ласково выжигает мои глаза — стекловидное тело запекается в пустой глазнице под дугами сгоревших уже бровей — вот она, настоящая страсть, ебаные лицемеры! Это — гребаная катаракта — состояние души — тела — глазные яблоки лопаются лопаются; Абцессивный выжженный абсцессивный контрольный выстрел череп охвачен огнём; я открываю глаза тогда, когда рука оказывается в непосредственной близости от конфорки.