ХЛОРОВОДОРОД

***

Вы можете называть меня ненормальным — я только понимающе растяну губы в ухмылке, кивая. Вы можете с размаху бить меня по лицу, наивно полагая, что я обкончаюсь к чертям от этого — но, если вам нравится БДСМ, это ведь не означает, что я должен восторгаться вашими фетишами? Каждый шаг для меня — возможность умереть. Они никогда не пытались вскрывать вены кухонным ножом, а я буду неликвидным товаром, если перестану скрывать продольные шрамы по всему предплечью; они не расчесывали руки в кровь, а я терпеливо бегал в аптеку за перекисью, обрабатывая никак не заживающие пястья раз за разом; они не прятали от самих себя, чувствуя наступление истерики, гребаный «ксанакс», а я блевал над унитазом неоднократно, зная, что всё-таки выпил недостаточно, что в очередной раз побежал давить пальцами на корень языка почти сразу же, и. Не хотел видеть самого себя, потому что оказался слишком слаб, чтобы довести дело до конца. Я резко выдыхаю и, морщась, жую, думая о том, что отсрочил момент своей смерти ещё ненадолго.

***

Воспалившиеся ссадины на коленях светились кармином — я, тихо шипя, щедро поливал их перекисью, сидя на продавленном диване в одной мятой футболке. Заплаканные глаза чуть припухли, а мешки под ними обозначились ещё чётче — я буквально чувствовал их, когда пытался прищуриться, и это отчасти пугать должно было, наверное, но не меня. Меня это, наверное, только бесить могло — до исступленного харканья кровью из разодранных десен в треснутую раковину и перманентных истерик, после которых я безучастно мог лежать на ледяном полу ванной в позе эмбриона несколько часов, не позволяя себе даже нормально дышать. Чёртов симулянт. Симулянт. Симулянт! Я опустил голову, занавешивая лицо волосами, и тихо втянул воздух носом. Блядская фантомная боль боль боль. Я заслужил это, так почему бы не...? Всё тело ломало; я рывком поднялся из-за стола, направляясь к ванной. Включив свет, я зашёл внутрь и, отвернувшись от зеркала, чтобы не видеть самого себя, быстро стянул футболку и боксеры, забираясь в саму ванну. Я не мог попросту видеть свое тело — оно меня бесило; слишком несовершенный блядская фантомная боль симулянт! но я всё ещё искал тщетно методы перестать так сильно ненавидеть себя — и не мог. ..Прохладные струйки воды стекали по заплаканному лицу, смывая потеки подводки, и я запрокинул голову назад, усевшись на бортик ванны и прислонившись затылком к стене. От холода едва ощутимо пощипывало кожу, покрытую царапинами и ссадинами, а грязные волосы никак не намокали окончательно, хоть я и подставил наконец голову под душ. Мне казалось, что сердце бьётся с перебоями, а перед глазами вновь начинало темнеть, но (симулянт. симулянт. симулянт.) — безмолвие, господа! Пожалуй, стоило перестать, как Кафка завещал, ножом в себе копаться, но — кто, если не мы; с твоим мировоззрением бы инквизитором быть, дорогуша, но — вот незадача! — единственное, что ты, чёртов лицемер, можешь, так это самому на костре гореть. Распните этого мальчика, пробейте его запястья гвоздями; сожгите его; утопите, что он захлебываться будет, скулить, как собачонка; заставьте его выстрелить себе в голову, пока он развязно облизывает ствол пистолета, окидывая вас покорным маслянистым взглядом; заставьте его выпить таблеток сверх дозы, пока он улыбается, чувствуя, как его раздирает член кого-то из вас, — а может, и больше одного? — а внутренности (кровавая каша) лезут через глотку, оцарапанную рукояткой ножа; впечатайте его головой в стену — пусть захлебнется собственной кровью, пусть слизывает её с ваших ботинок: может, тогда он перестанет пытаться сфальсифицировать собственную смерть? Я натянуто улыбнулся, распределяя выдавленный на ладонь шампунь по мокрым волосам, и поморщился. В голове настойчивой мантрой заело: «Другим хуже, чем тебе, другим хуже, хватит врать самому себе!». Другим хуже. Хуже. Хуже! Мои проблемы — ничто по сравнению с проблемами других. Это равносильно предсмертной записке в духе: «Дорогая мамочка, я решил запихнуть в глотку дуло пистолета и нажать на курок. Мне нельзя медлить — моё сердце должно перестать работать максимум через пять минут. Я уже всё для себя определил, прости меня. Передавай привет близким, твой сын, боящийся, что ты накажешь его за плохую оценку по контрольной»; только вот я выгляжу ещё комичнее — у меня даже сил покончить с собою нет. Слабак. Жалкий. Симулянт. Зеркальный двойник на задворках сознания прикусывает кожу на моих ключицах, увлечённо оставляя отметины, и знает, что так я буду считать себя ещё уродливее, но он победил! – я не в силах уже сопротивляться.

***

Бар кишит людьми. Паразиты снуют повсюду — мимо меня, возле стойки, на танцполе; сидят по углам, хлещут прямо из горла дешёвый виски; трахаются в туалетах и подсобках; не это ли их смысл существования? Каждый из них — отменно уродливый. Женщина за барной стойкой — труп, обтянутый кожей; глаза отдают аспидно-серым, подводка размазана всполохами оникса, лицо — бледно-зеленое; если её стошнит — рвотные массы сольются с цветом совершенно безвкусных ботинок. Мужчина в углу — асфиксийное марионеточное насекомое; рубашка застегнута на все пуговицы, сальный лоб покрыт каплями пота, кожа свисает складками, подбородок опущен; если он задохнется, то его можно будет отдать на корм крысам вроде худого парня, расслабленно развалившегося на диване — этот вообще походит на малярийную мумию. Бутылка гаденького пива в дрожащих руках; тремор — всё, что он знает; у всех у них есть матери и отцы, бывшие возлюбленные, но. Женщина — делаем ставки! — возможно, сопьется вскоре к чертям; её молодую дочь изнасиловали в подворотне трое ублюдков, и та сошла с ума, превратившись в безмолвный овощ, от пережитого потрясения, а мать, зная, что не потянет, сдала её к чертям в больницу и заливает горе ночами в баре; мужчина по приходу домой изобьет этой же бутылкой — как иронично! — свою жену за то, что она случайно уснула и не уследила за маленьким сыном, который разбил любимую тарелку нашего героя; а парень — творческий человек, художник — подсадил свою бывшую девушку, образом которой вдохновлялся, на наркотики ради того, чтобы она рассталась с его лучшим другом, хотя его муза внятно сказала, что любит другого, ещё год назад, и попросила не мешать их отношениям, но. Кого волнуют чьи-то желания? Люди — гниль: распори их кожу, и оттуда вытечет больше гноя, чем из любого лопнувшего прыща на твоём лице; они боятся признаться себе, что мрази, но им, судя по всему, придётся сделать это: так покайтесь, грешные! Я ведь сам — обсессия: моя мораль — в аморальности, моя мораль — ненормальность, моя мораль — в их антиконтаминации; зачем улыбаться, когда можно просто распороть себе щёки, чтобы лицевые мышцы напрягать не пришлось? Я посмеиваюсь, рассматривая очередное пьяное тело, еле держащееся на ногах — потенциальный отец эдак троих мелких отбросов общества, уставший быть примерным мужем и родителем; работа — надоела, домашняя обстановка — осточертела, но вряд ли такие станут менять что-то в своей жизни... Присаживаюсь около барной стойки, коротко кивая стоящему за ней, и. Впериваюсь взглядом в спину первого попавшегося человека, заведомо зная, что обнаружу, что белки его глаз воспалены, а лицо искажено гримасой недовольства, неприязни; он бы охотно врезал кому-то, да только вот боится получить отпор — некому мордашку смазливую подставить, а эмоции выплеснуть хочется. Я прикрываю веки — ресницы отбрасывают блики на впавшие щёки; я раскрываю рот — небольшую щель на лице, тщательно следя, чтобы не вылилось слишком много желчи; бармен смотрит на мой приподнятый подбородок. И мы оба. Молчим, потому что за копошащимися людишками наблюдать интереснее. А о чём говорить? О погоде? Я расскажу — полнейшее дерьмо. Если вас ещё не снесло с ног ветром — вы просто чертовски везучий человек; если к горлу не подкатила тошнота, когда вы попытались лицезреть агонизирующее небо — вы либо обладатель специфичных вкусов и ваша эстетика несколько отличается от эстетики других, либо просто не настолько сентиментальны, как бляди вокруг; об искусстве? Вы слишком типичны и просты, чтобы стать чьей-то музой, а остальное вам знать необязательно; о красивых девушках и их прихотях? Меня, знаете ли, это совершенно не волнует — пусть разбираются сами, верно? Стоит ли растрачивать ресурсы на пустые и глупые разговоры? Если вы найдёте тему, которая меня заинтересует, то можете сообщить, а пока засуньте свои ёбаные вопросы о самочувствии и настроении поглубже себе в задницу — после разрыва прямой кишки у вас обязательно появится смысл исторгать из ротика бесполезные слова, а сейчас настоятельно рекомендую держаться немного поодаль от меня, потому что во мне нет абсолютно ничего занимательного. Я подношу ко рту ладонь, сплевывая кровью — опять прокусил губу; бармен недовольно морщится, рассматривая пристально моё абсолютно безэмоциональное лицо, и. Усмехается. — Пива? — он вопросительно склоняет голову набок. Я киваю, протягивая помятую купюру, выуженную из кармана джинсов, но мужчина отрицательно мотает головой. — За счёт заведения. Мне тебя жаль. Очередной сердобольный. Я неестественно смеюсь, запрокидывая голову назад, и бармен недоуменно сводит брови у переносицы; нашли, кому сочувствовать! — Спасибо. — я морщусь; улыбка на лице становится вымученной, когда мужчина пододвигает стакан ко мне, внимательно рассматривая мою расцарапанную руку в шрамах от лезвия; пястье покрыто воспалившимися ссадинами, но я не реагирую на его интерес никак — лишь беру стакан, поднося к губам и отпивая немного. Пиво отдаёт кислятиной — а чего я ещё ожидал? Я еле сдерживаюсь, чтобы не сплюнуть; проглатываю, прикрыв глаза, и сжимаю губы в тонкую полоску. Втягиваю воздух носом — пахнет чьим-то потом и дешёвым одеколоном; вместо ноздрей — зияющие кратеры. От громкой музыки болит голова, на языке — горечь; я залпом допиваю оставшуюся жидкость, решив не растягивать — удовольствия, в любом случае, никакого. Внутри что-то болезненно сжимается, когда я думаю о том, что мне предстоит опять стоять на коленочках в грязном сортире, — деньги ведь нужны, верно? — и, будто читая мои мысли, бармен со вздохом произносит: — Ты, надеюсь, не собираешься идти на... работу? Я неопределённо пожимаю плечами, жестом прося у него сигарету. Выщелкивает из пачки — догадливый; я прикуриваю от старой зажигалки с третьего раза, выдыхая дым в спину какому-то шкету, проходящему мимо. — Вряд ли ты с такими мешками под глазами будешь пользоваться успехом. Кто-то, безусловно, решит, что ты помрешь в процессе. — мы оба одновременно невесело усмехаемся; я киваю в знак согласия. — Уже чуть не подох недавно. — я со страдальческим видом закатываю глаза, затягиваясь. — Привычно. — Придурок. — мужчина закусывает губу, склоняя голову набок. — Зачем так себя мучать? — Ёбаные деньги. — я отзываюсь не сразу, глядя в сторону. Бычок щелчком летит куда-то под барную стойку; я придавливаю его ногой, и тлеющий огонёк тухнет в одно мгновение. — Не всем же у богатеньких родителей бабло пиздить. — строить из себя пофигиста не так уж и сложно, если тебе действительно плевать на всё в данный момент. — Действительно. – мой собеседник усмехается; в углу рта — лихорадка. Я щурю глаза, всматриваясь в его лицо. — А другую работу найти не пробовал? — Ты спрашивал уже. — безразлично выдыхаю я и поднимаюсь с места; ноги затекли в неудобной позе, поэтому я чуть не спотыкаюсь о ножку стула, на котором сидел. — Пока. — Удачи... — растерянно бросает мне вслед бармен, — как его там? Грег, кажется? — убирая со стойки стакан из-под пива; я коротко киваю, направляясь к выходу — мне внезапно становится душно, а продолжать разговор не особо хочется; не думаю, что стоит говорить с людьми так много, если на то нет особой причины. Воротник рубашки давит на горло, и я расстегиваю верхнюю пуговицу; пальцы не слушаются, руки дрожат почему-то — я останавливаюсь, опуская взгляд и полностью сосредотачиваясь на своих ощущениях. Где-то хлопает дверь — кажется, новый посетитель в бар пришёл. Сегодня здесь необычайно людно; я с досадой стискиваю зубы, понимая, что упускаю шанс заработать неплохие деньжата, — вдруг повезёт, и попадётся щедрый клиент? — но Грег, кажется, прав-таки по поводу моего внешнего вида. Кому нужны лишние проблемы? Я поднимаю взгляд, бегло осматривая помещение. Ничего особенного, кажется — на глаза попадается какая-то дистрофичная девчонка лет семнадцати, растерянно оглядывающаяся по сторонам; тонкие, непропорциональные телу руки мнут подол короткой юбки, а лицо искажено неприязнью — кажется, её сейчас стошнит. Очередная доченька дотошной мамочки, решившая выбраться из-под родительского контроля; тут многие такие, если уж честно говорить. Я подхожу к двери, толкая её плечом; на улице прохладно, но не настолько, чтобы волноваться о собственном здоровье (я о нём и не волновался, по сути) — я даже куртку не накидываю, оставив её на стуле в баре. Лёгкие буквально кровоточат от переизбытка никотина я весь кровоточу — сигареты в пачке ещё не кончились, но я благоразумно заталкиваю их вглубь кармана, чтобы не возникло соблазна закурить вновь; дымить, подобно паровозу — почти часть моей жизни. Мне всего лишь двадцать один, а я уже на дне. Замечательно. Мамочка хотела, чтобы я получил достойное воспитание и образование. Я смеюсь вновь — глотку раздирает, саднит, но я надрываю голосовые связки, чувствуя, как смех переходит в надсадный кашель; глаза почти что закатываются, но я не перестаю хохотать — возможно, со стороны я выгляжу, как сумасшедший, но. Кто на меня смотрит? Ёбаная жизнь — ты ожидаешь от людей чего-то замечательного, и эфемерное счастье внутри тебя ликует, — если уж ты не смог, то твой сын точно выберет правильную дорогу! — а сын подставляет ротик богатеньким извращенцам в туалете бара на окраине города; кого ты будешь винить? Своего фиктивного Господа? Лицемеры. Найти удобный случай — вы оклевещете любого, лишь бы не оказаться виноватыми самим; но будет ли это верным решением? Мамочка хотела, чтобы по воскресеньям я посещал утреннюю службу в церковь, а я по выходным отсасываю очередному потному мужику, пачкая джинсы о грязный пол. Искусство, блять — любители всяких садистских практик наверняка оценили бы то, как я борюсь с желанием прокусить себе язык насквозь после нескольких таких клиентов; как полощу с остервенением рот, плача, размазывая потекшую косметику по лицу; и. Знаете, никогда не прошу у зыбкого Господа хорошей жизни, потому что просто не верю в него. Не верю в себя, да ни в кого не верю — прогнившие желчные бляди; каков смысл пытаться выбраться из этой круговерти, если упадёшь ещё ниже? Я перестаю смеяться. Опускаю взгляд, рассматривая носки своих потертых кед. В воздухе едва ощутимо пахнет чем-то неприятным, резким; слизистые раздражаются — я кашляю, зажимая рот ладонью; в уголках глаз скапливаются слёзы — одна вытекает, прочерчивая на впалой щеке зигзагообразную дорожку, и я морщусь опять, чувствуя, как порыв ветра неприятно холодит мокрую кожу; пробирает до самых костей, и я ежусь, сминая ткань рубашки пальцами. Руки мёрзнут; небо располосовано яркими лоскутами, будто какой-то художник переборщил с красками, смешивая их в палитре, и облака — чёрные кляксы на незаконченной картине — лишь украшают его; а должны, по сути, уродовать! Мне почему-то холодно и мерзко; я прячу руки в карманы джинсов, направляясь обратно к входу в бар, и замираю, не дойдя двух шагов. На пороге стоит малыш Фрэнки, нерешительно сковыривая облупившуюся краску на двери здания, и. Когда он оборачивается, не успев сделать даже вздох, и давится насквозь пропахшим сигаретным дымом воздухом, единственное, что я могу сделать — рассмеяться, зажимая рот руками, и. Закрыть глаза, чтобы не видеть его искаженного гримасой какой-то иррациональной боли лица.