ХЛОРОВОДОРОД

***

Я улыбаюсь. Через продырявленные щёки проходит воздух; шрамы в углах рта — просто дань людям, которые хотят вечно видеть меня счастливым. Приклеенная вишневая ухмылка на губах кажется искренней до такой степени, что не сдерживаешься — блюешь на ажурные чулочки, натянутые на ноги, согнувшись пополам; рвотные массы — даже не еда, но желудочный сок; тебе кажется, что это — серная кислота, но всё гораздо прозаичнее — тебя рвёт лишь желчью. На глазах — повязка. Ты не видишь их лиц, лишь приоткрываешь ротик, чувствуя, как вишнёвый блеск разъедает нижнюю губу; ты — токсичен, они — токсичны, твой мир — сплошные ядовитые пары: так отрави же свою жизнь окончательно! Смотри: ты — это просто чей-то сумасшедший бред, понимаешь? Вселенная существует лишь в твоём сознании, дорогой. Представь себе человека. Его лицо выглядит абсолютно здоровым, на щеках играет румянец, кожа — ни в коем случае! — не шелушится, не желтушного оттенка и не отслаивается. Он крепкого телосложения, одет во что-то вроде предельно чистых брюк, рубашки и пиджака. На ногах — начищенные мужские туфли. Возможно, он офисный работник; возможно, начальник какого-то крупного предприятия. В девяноста процентах из ста дома его ждут накормленные, счастливые, ухоженные дети и жена в халатике у плиты. Он придёт, развалится на диване, бегло пробежится взглядом по колонке новостей в газете и включит телевизор: допустим, на канале с программами про лечение животных или кулинарными рецептами. Этот человек — доволен и сыт. Этот человек практически идеален в любом своём воплощении; холёный, упитанный, в тщательно выглаженных вещах и с превосходной работой. Завтра он получит зарплату и отправит свою семью в кинотеатр, а сам решит отдохнуть каким-то другим образом, чтобы — так он скажет жене — не тратиться на билет ещё и себе; представь, что он совсем не лжёт — это, конечно, маловероятно, но твоё воображение может всё. А теперь распахни глаза. Этот человек — не ты. Милочка, даже не надейся — ты никогда не сумеешь стать таким, понимаешь? Зато он вполне может оказаться твоим клиентом. Он может оказаться просто посетителем этого бара, может проводить выходные в другом; возможно, сегодня он снимет проститутку и будет грубо ебать её где-то в подсобке, затыкая ей рот, чтобы не визжала слишком громко и даже не понимая, что кричит она от боли, а не от удовольствия. А ещё этот человек может оказаться выдуманным тобою. И все эти люди вокруг — тоже плоды твоего больного воображения. Представь, что ты — Бог. Второе пришествие Иисуса. Представь, что ты управляешь каждым из них; а теперь разлепи веки и осознай, что ты, на самом-то деле, простое ничтожество.

***

Он прожигает меня взглядом. Нет, не метафорично — мне действительно кажется, что одежда сейчас вспыхнет. Часы мерно тикают — минутная стрелка ползет медленно, будто нехотя, и Фрэнки приоткрывает рот, будто бы силясь что-то сказать. Выдаёт пару нечленораздельных звуков — и замолкает, опустив взор. Я вижу, что под его глазами залегли глубокие тени, руки мелко трясутся, а губы искусаны — ни одного живого места; я вижу, что ему безумно плохо, и — знаете, мне абсолютно плевать. — Ты в порядке? — его голос звучит глухо, надтреснуто — он всё ещё смотрит на собственные ботинки, будто бы не осмеливаясь взглянуть на меня, и я кривлюсь, сводя брови у переносицы. Замечательный вопрос, мальчик. — Безусловно. — я всматриваюсь в его лицо: неужели он действительно пришёл сюда узнать, что со мной? Боится, что подох и на него свалят всю ответственность? – Я... рад этому. Очень. — выдыхает Фрэнки почти что шёпотом, делая шаг ко мне и наконец переводя взор на моё лицо, искривленное гримасой отвращения. Я отстраняюсь, пытаясь обогнуть его дугой и пройти к двери бара, но он преграждает мне путь. — Прости. — Чего ты от меня, блять, хочешь? — раздражённо спрашиваю я, отчаянно желая оттолкнуть его-таки с дороги и войти в здание. Мне кажется, что Фрэнк выглядит напуганным, — будто бы воздух вокруг нас сейчас начнёт вибрировать, Боже правый! – и я понимаю наконец, что уголок рта его дёргается, а зрачки расширены так, что можно предположить, что он под наркотиками. — Я... волновался. — он запинается, теребя пальцами рукав кожаной куртки, и я морщусь — Иисусе, блять, какая же гнусная ложь! — За тебя. — Ёбаный ты лицемер. — пытаюсь процедить я сквозь зубы; получается какое-то шипение, настолько я раздражен. – Неужто ль думаешь, что поверю? — хриплый наигранный смех — как одна из составляющих образа мальчика-мне-все-безразлично. Фрэнки недоуменно изгибает бровь, и я — сплошное презрение, когда наконец толкаю его, не выдержав, и пытаюсь пройти к заветной двери, но мальчишка хватает меня за рукав, разворачивая к себе лицом. — Прости, я просто хотел извиниться, я не думал, что... — Не трогай меня, мать твою! — я вырываюсь из его хватки, не глядя на него. — Слушай сюда внимательно, — я внезапно замолкаю, поперхнувшись собственной слюной; кашляю, зажимая рот ладонью, и мне кажется, что, если я выхаркаю собственные легкие, я даже этого не замечу. — Слушай, блять, предельно внимательно. — Фрэнк обеспокоенно глядит на меня; я холодно усмехаюсь, обнажая желтоватые зубы, и продолжаю. — Я жив. Со мной ничего не произошло, кроме обморока. Тебя это совершенно не касается, ясно? Можешь молиться своему Господу, если веришь во что-то, — не иначе, он помог! — но я не сдох, к сожалению, поэтому ты можешь спокойно жить дальше, не опасаясь, что однажды тебя загребут полицейские и ты окажешься в тюрьме. — Я волновался именно за тебя. — тихо произносит Фрэнк наконец; глаза завешены длинной чёлкой, и он непроизвольно закусывает губу, склоняя голову набок. — Но, если хочешь... — он не договаривает — я грубо перебиваю, не желая слушать очередную ложь. — Мне нахуй не сдалась твоя насквозь пропитанная враньем забота. Фрэнк вздрагивает, будто от пощёчины; лицо искажено какой-то неестественной болью, но он не отвечает — лишь отворачивается от меня и быстрыми шагами подходит обратно к двери, распахивая её и скрываясь внутри бара. Понятливый мальчик. Я нервно посмеиваюсь; в носу что-то щиплет, будто бы к глазам подступают слезы, но я давлю в себе все эмоции; жду немного и, поправив рубашку, направляюсь в здание вслед за Фрэнком. За спиной разгорается закат. Холодает.

***

Я прикрываю глаза, отпивая ещё немного пива. Оно, конечно, всё ещё кажется кисловатым, но лучше, чем предыдущий дринк. Думаю: забыться — не лучшая идея. В груди что-то болезненно ноет; я вдыхаю пропитанный едва ощутимой неприязнью воздух, и. Думаю: чувствовать — не лучшая идея. Фрэнк — возле барной стойки. О чём-то увлечённо спорит с барменом, отчаянно жестикулируя; я закусываю губу. Думаю: жалеть кого-то — тоже. Сильнее сжимаю стакан; если стекло треснет — осколки рассекут ладонь, а я. Почувствую хоть что-то. В глазах отражается бликами желтизна; представьте себе блики на впалых щеках, представьте искусанные, воспаленные губы и исцарапанные пястья, а потом просто поймите, что этот образ — что-то осязаемое и материальное, а вы — лишь сторонние наблюдатели. Когда вы топите котят и слышите задушенные хрипы, просто вспоминайте это видение, потому что таких людей, как тот мальчишка с кругами под покрасневшими от слёз глазами, топят тоже — просто несколько иначе. Избивайте своих жён, кричите на детей; только не забудьте выместить злость хорошенько... Ведь кому-то. Вымещать не на ком. Фрэнк всплескивает руками, отрицательно мотая головой, и я отворачиваюсь, чтобы не видеть его лица; и внезапно понимаю, что, глядя на него... Чувствую, блять. Отвращение захлестывает с головой. Оно — внутри; он — под кожей: гноится там, расходится метастазами в крови; когда ненавидишь, испытываешь почти весь спектр эмоций. Я нервно улыбаюсь, когда Грег хлопает мальчишку по плечу, и чувствую себя почему-то оскверненным. Думаю: многие заболевания передаются путем прикосновений. Думаю: брезгливость — одна из составляющих моего противоречивого «я». Думаю: размышлять так много — глупо. И Фрэнк. Наконец-то выходит из бара, кивнув на прощание бармену и даже не взглянув на меня. Я поднимаюсь со стула; невесомость — как одна из составляющих моей неестественной улыбки. Подхожу к Грегу. И. Смотрю на него исподлобья. Он непонимающе изгибает бровь, будто спрашивая, что случилось, и я криво усмехаюсь, едва разлепляя губы и тихо спрашивая: — Что этот уебок от тебя хотел? — Да так, ничего, — убедительно врать бармен, по-видимому, не умеет; я морщусь. — Да неужели? — язвительный тон и гематомы на ноющих предплечьях; Грегор не глядит на меня, задумчиво вздыхая. — Не веришь. — Нет. А впрочем, плевать. Я салютую ему бокалом, отходя от стойки, и поплотнее запахиваю куртку; на улице уже, скорее всего, темно, а сознание неумолимо мутнеет от выпитого алкоголя, поэтому я возвращаюсь, садясь рядом с Грегом. Тот понимающе кивает и, улыбаясь, спрашивает: — Может, останешься здесь ночевать? Я прошлой ночью спокойно спал в подсобке. Удобно. Никто не потревожит, не беспокойся. Я кривлюсь; апатия — как один из компонентов моего повседневного поведения. (смотри также: безразличие. смотри также: похуизм). И короткое: «Я не против» — показатель того, что пить мне, видимо, не стоило.

***

— Эй, Джи! Я разлепляю глаза; солнечный свет, пробивающийся сквозь жалюзи, душит — и нет, лучи не ласково поглаживают мои щёки, аккуратно пробуждая ото сна, но сдавливают будто воротник рубашки на шее. — Просыпайся, черт возьми, Джерард! Я сбрасываю с себя плед, которым заботливо укрыл меня бармен вчера, по всей видимости, и поднимаюсь с продавленного диванчика. Подхожу к зеркалу; на заспанном лице — следы не смытой вчера подводки. Голова раскалывается; я стискиваю зубы, чтобы не застонать от боли, и прикрываю ладонью глаза; Грег понимающе посмеивается, протягивая мне полотенце, и кивает головой в сторону раковины в углу. — Ты что, здесь живёшь? — я почти шепчу; пересохшее горло саднит, и я понимаю, что безумно хочу выпить воды. — Нет, просто часто остаюсь ночевать. Домой далеко идти. — бармен пожимает плечами, невзначай одергивая воротник моей рубашки, и я склоняюсь над раковиной, игнорируя его прикосновение. Оттираю разводы косметики; глаза щиплет, но я не обращаю на это внимания. — А хер ли ты тут сейчас делаешь? — яд в голосе привычен, поэтому Грегор просто усмехается, отвечая: — Пришёл, представляешь. Ты же вчера отрубился, как только сюда зашёл, предварительно послав меня нахуй и предложив уебаться головой о стену. Прямо так. А я тебя запер и пошёл домой. — Просто превосходно. — я кривлюсь, промокая личико полотенцем; бросаю взгляд в зеркало — больше похож на мёртвого подростка лет четырнадцати, пролежавшего в гробу денек, чем на чуть больше, чем двадцатилетнего парня; клиенты, у которых на таких мальчиков встаёт — чёртовы некрофилы. — Согласен. Давай, умывайся, делай, что тебе нужно, и иди к бару. У меня рабочий день начался. — он кивает мне, и я растягиваю губы в ответной ухмылочке, больше похожей на открытую рану. Отлично. Паразитирующие организмы где-то под кожей назойливо шепчут, что и этому доверять не стоит, но я успокаиваю их — не доверяю. Просто удобный вариант; видимо, у него эрекция на мечту некрофила элементарно не возникает, а зачем ещё я ему нужен — ума не приложу. О корыстных мотивах очередного лицемерного человечка можно разведать потом, а сейчас он мне помогает, вот и всё. Я вспоминаю вчерашний день; лицо Фрэнка перед глазами встаёт отчётливо, и меня передергивает. Рука начинает внезапно зудеть в том месте, за которое он схватился; запястье будто бы саднит. грязный порочный грязный не позволяй касаться себя Я беру с тумбочки у изголовья кровати ножик и в стихийном порыве легко провожу по коже, оставляя небольшую царапину. Слизываю выступившую каплю крови; становится будто бы легче, и я вдыхаю полной грудью, выходя наконец из подсобки. Ключ мне Грегор не оставил — думаю, сам закроет; я быстрым шагом направляюсь к повороту коридора — слегка пошатывает, но, видимо, гребаное похмелье у меня проявляется довольно легко, если этим всё ограничивается. Кожу на месте пореза неприятно стягивает; я вновь подношу руку тыльной стороной ко рту и слегка прижимаюсь к царапине губами, кончиком языка касаясь её. спаси себя от самого себя, пожалуйста. И, знаете — прекращать заниматься глупостями не хочу. Так и не начавшаяся весна загнивает где-то в грудной клетке, разъедая её; я дышу гнилью, я живу гнилью, я сам — гниль; осколки прежнего самолюбия больно прошивают кожу на ключицах, разрезая глотку.