ХЛОРОВОДОРОД

***

Блядь. Я закрываю глаза. Я всегда был блядью. Чёртов маленький придурок, который не умеет даже кричать. По щекам стекают слёзы, прочерчивая дорожки на пылающих щеках. Я пытаюсь закричать, но Он грубо закрывает мне рот рукой; прохладная ладонь второй лежит у меня на животе под домашней футболкой, и я непроизвольно вжимаюсь в стену, пытаясь вдохнуть. На языке отдаёт кислятиной. Блядь. Крестный тяжело дышит, проскальзывая пальцами мне в рот, и недвусмысленно дёргает головой в сторону лестницы; если закричу — отец опять изобьет меня ремнем. Полосы после прошлого раза не сходят уже месяц. блядь. Мать внизу весело кричит, что они вернутся вечером, еду мы и сами можем приготовить; папочка желает удачи и просит вести себя адекватно. Дверь захлопывается. Он наваливается на меня всем телом, поглаживая бедро, затянутое тонкой тканью пижамных штанов, и я не выдерживаю — вою, заходясь в истерике; голос — ненавистный — детский, но звучит хрипло и болезненно. — Перестань ныть! Он отвешивает мне быструю пощёчину; щека горит, но я затихаю, понимая, что ничего не добьюсь воплями; я — просто болезненная обсессия. хватает меня за волосы, грубо стискивая пальцами плечо; хочется просто по-девчачьи заверещать, но его ладонь не даёт мне даже дышать. Я пытаюсь всё-таки укусить его; звереет — сдергивает с меня штаны, поворачивая к себе спиной, и больно ударяет лбом о стену, продолжая зажимать рукой рот; милостивый Господь не просто устал меня любить — он, видимо, и не любил никогда. Просто наблюдает с небес за моими мучениями и смеётся, блять, собственной удачной шутке — хорошая ведь идея! ебаная ирония ебаной судьбы. Из каждого в семейке Уэев просто сочится религиозность, не правда ли? И крестного они выбрали, несомненно, самого лучшего — порядочного, непьющего, престижного, чёрт возьми, мудака, которому просто не хватает духа изнасиловать своего названного сына, когда он остаётся с ним наедине. как вы развлекаетесь по выходным, дорогой? Он вытягивает из штанов ремень; я весь сжимаюсь в предчувствии, задерживая дыхание. Всё тело бьёт крупной дрожью, но крестный почему-то медлит. — Малыш, ты ведь можешь назвать меня папочкой, правда? Я крепко зажмуриваю глаза, испуганно, словно заводная марионетка, мотая головой из стороны в сторону; по щекам градом текут слёзы, и я шмыгаю носом, пытаясь прийти в себя. Внутри — электрический ток и страх. Осязаемый, клейкий, он будто бы накрывает с головой; я рыдаю, уже не сдерживаясь, и мужчина раздражённо, рвано выдыхает, видимо, понимая, что от меня невозможно чего-то добиться. — Джи, деточка, ты сплошное искусство же! Почему нельзя порадовать меня? — с плохо скрываемой злостью в голосе цедит он сквозь зубы, и у меня сводит скулы от иррационального страха чуть ли не смерти. У него стоит на маленького мальчика; вслушайтесь, о святые отцы, у вашего постоянного прихожанина стоит на собственного крестника! завтра мне исполняется девять, и единственное, чего я хочу на день рождения — чтобы он повесился. — Понятно. — он чертовски огорчён, я чувствую это в его движениях, в его голосе, и я. Безумно сильно боюсь. Всё на несколько секунд затихает — потом я слышу визг собачки молнии, и у меня внезапно начинает кружиться голова: неужели...? марионетка. чёртова марионетка. Отвращение захлестывает с головой; онемевшие руки, сведенные за спиной, покалывает, но я не издаю ни звука — последствия могут оказаться роковыми. Он разворачивает меня к себе рывком; глаза заволокло похотью, лицо искажено желанием причинить мне боль марионетка марионетка марионетка но мне и без того откровенно плохо. — Не отводи взгляд. — хриплым от возбуждения голосом шепчет крестный; я часто мелко-мелко киваю — лишь бы он не касался меня! Он обхватывает собственный член у основания пальцами, масляным взглядом окидывая всего меня, и я, сползший вниз по стене, сильнее обхватываю колени, утыкаясь в них лбом; мужчина морщится, кажется: — Смотри, блять, на меня, сказал! — и мне приходится поднимать голову, чтобы не отхватить по полной. сломленный да таких как ты надо уничтожать сломленный сломленный сломленный. Он проводит рукой по всей длине; к горлу подкатывает тошнота, и я еле сдерживаюсь, чтобы не зажмуриться; мне хватает пяти минут — я начинаю мелко дрожать, слёзы не дают вдохнуть; ему хватает пяти с половиной — он кончает быстро, запрокидывая голову назад и хватая ртом воздух. пока я не заплачу, он не кончит. Я — выпотрошенный — отрешенно гляжу в стену; он гладит меня тыльной стороной ладони по щеке, и я дергаюсь, умоляя не касаться меня; я — выпотрошенный... Одно я могу сказать точно: я ненавижу аромат лайма и мяты, но он преследует меня всю жизнь.

***

модифицированное блядство в крови! Настраивайте камеры, включайте свет, говорите, полубоком ли повернуться или спиной — я успею откашляться кровью до начала съёмки! Я думаю: эволюционировать из загнанного мальчика с болезненным взглядом в апатичную блядь, не способную ни на что, кроме горлового минета, было наилучшим решением. Я думаю: реальность — сплошной театр; так объясните мне, как правильно играть, если хотите получить «Оскар»! Даже прирождённые актёры иногда промахиваются, а я весь — сплошной неудачный дубль. Представление оказалось провальным, фильмы с моим участием — только второсортная порнуха; говорите, я ошибка? Неужели вы настолько проницательны? Все мои товарищи пригласят на концерт мамочек; их закидают цветами, они будут гордо кланяться, а я — с крепко зажмуренными глазами отсасывать режиссеру за сценой, чтобы заработать хоть немного денег. Слои общества — выдуманное понятие, как говорят многие, но, если это действительно так, то и я — воображаемый. добро пожаловать за кулисы! Я вздыхаю и делаю ещё один глоток из пластикового стаканчика с растворимым кофе; истина в их понимании — субъективная правда; в моем понимании её просто не существует. Я блядски ухмыляюсь и допиваю мутную жижу, остававшуюся в стакане; опрокидываю в себя залпом, морщась. Горчит. Горчит и вяжет; хочется запить водой, но мне настолько неприятно у кого-то что-то просить, что я молча терплю; поудобнее устраиваюсь на высоком стуле, закидывая ногу на ногу. Ломит всё тело; Грег понимающе возводит глаза к небу, плеснув в грязный стаканчик немного воды, и я сухо киваю, залпом выпивая её и прочищая кашлем горло. шлюхи тоже иногда испытывают жажду. Перед глазами вновь всплывает лицо ухмыляющегося крестного; от него я получал еду только после выполнения какого-то извращенного задания. мне было восемь, когда этот ублюдок заставил меня облизывать пряжку его ремня, который он только что снял с себя — и мудак со спущенными штанами наблюдал за этим. мне было девять, когда он писал мне на голой заднице «шлюшка», а если я дергался — получал по ней же ощутимо болезненный шлепок, и мать, чёрт возьми, ни разу не заметила этого, потому что мылся я всегда самостоятельно. мне было десять, когда он наряжал меня в платья своей дочери, которую однажды тоже пытался изнасиловать, и заставлял ходить так по дому. в одиннадцать я отмывал его идеально начищенный ботинок, на который случайно наступил, языком, пока он дрочил, и я — не смел поднять взгляда, потому что боялся, что разревусь при виде этого. в двенадцать он самостоятельно мыл меня, трогая за все места, за которые мог, если я пачкался хоть немного. и — знаете — сейчас уже не больно. Я никогда не был надломлен, кажется. Он сразу же сломал меня — хруст перекореженного позвоночника казался музыкой. Я предпочитал не вспоминать об этом доселе, но он. Снился мне этой ночью вновь. Мать говорила на моё тринадцатилетие, что его убил в ночном клубе какой-то пьяный мудак. Я посчитал тогда этого человека вторым пришествием Иисуса. Нервно рассмеялся, закрывая лицо руками, и понял внезапно, что могу свободно дышать. На следующий день перестал вновь. он въелся в мою кровь. Когда я оскорбил его при матери, он шепнул мне, прижав к стене в пустом коридоре, что выебет, когда в следующий раз останется со мной наедине. Я тогда впервые молился искренне, кажется, надеясь на существование Господа, и это оказало эффект плацебо — мудак не приходил больше никогда, и я твёрдо был уверен сначала, что мне действительно помог Иисус, но Иисус не помогает блядям. Я просто сам осознал внезапно, что мне больше не больно — я свыкся с тем фактом, что больше никогда не смогу воспринимать чьи-то прикосновения, как ласку. и эти люди, платившие мне, считали себя самим великодушием, когда спрашивали, по какой причине я пошёл в туалетные проститутки, а я изгибал холодно бровь, говоря, что это не их дело. Знаете, когда человеку стреляют в висок, мне кажется, он за секунду осознает, что мёртв, ещё до того, как его башку прошивает насквозь. Мне кажется, что мне кто-то стрелял в голову — как иначе всё это объяснить? Видимо, никак. и когда касаешься фарфора – ощущения приятнее, чем при прикосновении ко мне, но вы проводите пальцами по моей коже снова и снова. ебаные мазохисты. Не смешно ли? Как Бог ниспослал своего сына на Землю, так и люди пытаются опуститься до уровня тех, кого заставляют стоять перед ними на коленях, не понимая элементарного: их рабы достойнее их самих. как мотыльки бьются о стекло лампы, пытаясь пробиться к свету, так и люди неосознанно погибают, бросаясь в огонь. а я стремлюсь чуть ниже. и ещё немного! Пиздецки красивые метафоры. Но не про мою честь. Если быть честным, то я просто осознанно тону в чане с кислотой, но снаружи остаюсь безупречен. Разъедает-то изнутри.

***

В туалет меня просто заталкивают. Клиент не моет руки, ничего не спрашивает — просто сразу же снимает штаны, грубо хватая меня за волосы, как безвольную куклу, и заставляет буквально упасть на колени. Дергает за подбородок; я широко открываю рот, и он начинает практически долбиться туда, совершенно не заботясь об угле, о моих задушенных рвотных позывах; я пытаюсь отстраниться, но мужчина с хрипом опять прижимает моё лицо к собственному паху; я обхватываю член губами у основания, мелко и быстро двигая головой, и чувствую, что мне не хватает воздуха, обессиленно дергаясь. В висках стучит; в гортани — кислый привкус желчи; я вдыхаю носом и чуть не блюю от запаха чужой мочи. я давно уже не дышу по-настоящему, помните? Он совершенно не удовлетворён; резко подаётся бедрами вперед, и я морщусь, позволяя ему направлять мою голову, задавая темп. а теперь — аплодисменты! Клиент внезапно отпихивает меня от себя, и я падаю на грязный пол, пачкая единственные доселе чистые джинсы; непонимающе изгибаю бровь, растягивая губы в привычной ироничной усмешке, но он то ли слишком зол, то ли просто хочет наконец-то кончить, потому что с рыком хватает меня за воротник, поднимая на ноги, как марионеточку дёргают за ниточки; низко наклоняется, глядя в глаза, и я вижу, что его зрачки чертовски сильно расширены. в чьих-то глазах — вся вселенная, а в его — отражается моё испуганное лицо. — Что не нравится? — нахально спрашиваю я; он закусывает губу, внимательно всматриваясь в моё лицо, и тихо шепчет: — Ты мне, блять, не нравишься. Я отвожу взгляд; стена покрыта какими-то грязными разводами, и я пытаюсь отвлечься на них, потому что мне, блять, внезапно становится действительно страшно. Он стискивает зубы; на скулах ходят желваки, и меня внезапно передергивает. и все их эмоции — суррогат. — Я хотел удовольствия. И ты мне это удовольствие дашь, ясно? — шипит он, максимально близко приближая свое лицо к моему. — Я не собираюсь тратить лишнее время на тебя. — Я минет две минуты делал, — тихо перебиваю я, — Чего ты ожидал-то, блять? Он отвешивает мне хлесткую пощёчину, отпуская; я практически валюсь на пол бесформенным изломанным телом, не успев сориентироваться; как только я поднимаюсь на ноги, пошатываясь, и понимаю, что дело принимает какой-то чудовищный, блять, оборот, клиент толкает меня со всей силы в плечо. Я практически отлетаю к стене, ударившись об неё спиной, и — обмякаю, чувствуя, как чёрные пятна перед глазами вырисовывают причудливые готические узоры, затмевая мир вокруг, и кожей ощущая обжигающее дыхание пьяного придурка, склонившегося надо мной. Неистово больно; гортань саднит, а затекшие ноги покалывает; и, когда ублюдок сдергивает с меня грубо штаны, вцепившись пальцами в бедра, я отстраненно думаю, мол, синяки останутся, и затуманенное сознание тут же остро пронзает мысль — да от меня самого же, блять, ничего не останется, если он посмеет хоть... хоть... Меня будто бы прошибает разрядом высоковольтного тока, как бы избито это ни звучит, и я инстинктивно сжимаю ноги и напрягаюсь, готовый отбиваться от этого мудака, хотя перед глазами всё продолжает плыть, а к горлу внезапно подкатывает тошнота. И, пока я окончательно не теряю ощущение реальности, он насмешливо шепчет: — Не хочешь адекватно воспринимать мои требования — будем предпринимать меры.