Рождественская свеча

       Дом мисс Каррингтон не был полон загадок. Светлые комнаты, новая мебель, вазы с цветами — всё это совсем не давало свободы мыслям о потайных ходах и тёмных подземельях. Даже в дубовых шкафах хранились вовсе не скелеты, а одежда. Впрочем, это жильё никогда не старались превратить в подобие средневекового замка, а собственные шкафы хозяйка была в праве использовать как угодно — по прямому их назначению или же не совсем.        Дом был большой. В гостиной при желании можно было расположить весь хор собора святого Павла, и места бы ещё осталось достаточно. Опрятная кухня находилась в подвале, где по вечерам у камина слуги пили чай. Просторные комнаты были полны света, люстра в холле так мерцала днём, что её можно было невольно принять за звезду, и повсюду витал едва уловимый запах роз, лилий или хризантем.        Энн прибыла сюда поздно вечером. На вокзале её встретил кучер мисс Каррингтон. Мужчина в белых перчатках и чёрной шляпе возник из ниоткуда, натолкнув её на воспоминание о другом мужчине — с вокзала в Шотландии — чем невольно вызвал подозрения.       — Прошу прощения, Вы мисс Энн Ширли? — спросил кучер, смотря на неё ясными голубыми глазами.        — Энн Ширли-Катберт, — поправила его она. — Да, это я. Здравствуйте.        Он с невозмутимой серьёзностью помог взобраться ей в повозку, и Энн, польщённая таким знаком вежливости, поехала уже без опаски.        Дорога заняла около часа. Мелькавшие дома, люди, магазины и улицы внушали девочке очень приятное впечатление. В полусонном состоянии, измученная долгой поездкой и тряской, она услышала в своей голове задумчивый голос Мэтью: "В этом городе пишутся сотни историй". Энн медленно открыла глаза, и хорошо знакомый голос растаял в ночном воздухе.        — Мисс Каррингтон очень ждала вашего приезда, — вдруг сказал кучер. — Надеюсь, Вы доехали без происшествий?        — Без происшествий, — тихо отозвалась Энн. — Только дорога заняла очень много времени.        — Здесь Вы быстро оправитесь, — добродушно сказал он, и девочка представила, что кучер говорил будто не об усталости. — Кстати, прошу прощения, я не представился. Меня зовут Уильям Гудман. Рад знакомству.        Туман опускался на улицы медленно. Прохожие неспешно прогуливались по старому городу, думая, как бы провести вечер. Может, пойти на набережную? Или навестить мистера Сэмюэля в его кафе? Или зайти в магазинчик на Гроузон-стрит?.. Тысячи людей смеялись, гуляли и знакомились, создавая свои истории жизни, которые вскоре бесследно уйдут в прошлое.        В крытой повозке, прислонившись лбом к стеклу, глядела в окно одна рыжеволосая девочка, наблюдая за жизнью улиц и думая, что для этих людей она лишь мелькнувшее на секунду лицо в проезжающем экипаже. Но она догадывалась, что где-то в глубине узких улочек Кардиффа торопливо шагал некий парень — единственная родственная душа среди сотен незнакомых прохожих.        Мэтью был прав — в этом городе стало на одну историю больше.                      * * *        — Господи боже! Да она ведь совсем замёрзла! — воскликнула экономка миссис Мейсон, увидя только что вошедшую Энн. — Мисс Бёрч, будьте добры, принесите молоко и гренки.        Мисс Бёрч была кухаркой. Полная и добродушная, она постоянно улыбалась и хлопотала на кухне. Другие слуги относились к ней с уважением и часто сравнивали её заботы с материнской опекой. Помимо неё, экономки и кучера в штабе прислуги числились дворецкий и его помощник, которых, кстати, на кухне не оказалось, и одна горничная. Была ещё молодая камеристка, которая вместе с хозяйкой отправилась на пару дней в Ньюпорт.        Энн заботливо посадили в кресло возле камина и дали ей чашку молока. Экономка, с полминуты рассматривая девочку, наконец сказала:        — Ты, наверное, очень устала? Разумеется, устала. Выпьешь молока, а затем я покажу тебе твою комнату. Ты будешь жить вместе с Элизабет, — она указала рукой на молодую горничную, сидевшую за столом с шитьём. — Комната небольшая, но места для двоих достаточно. Как тебя зовут, дитя?       — Прошу прощения,— сказала Энн, беря гренки. — Моё имя Энн Ширли-Катберт.        — Что ж, полагаю, с нашим кучером ты уже знакома. Даму, моющую посуду, зовут мисс Бёрч, а девушку за столом Элизабет Мидли. Меня можешь называть миссис Мейсон.        После короткой процедуры знакомства экономка спросила, сколько Энн лет и немного удивилась, когда узнала, что ей всего лишь пятнадцать.        — Что ж, если ребёнок работает с такого возраста, значит что-то неладно, — заключила мисс Бёрч, расставляя тарелки по местам. — Ты не из приюта?        — Я сирота, но не живу в приюте, — коротко ответила Энн. — У меня есть приёмная семья.       — А почему ты не с ними? — тихо спросила горничная, молчавшая до сих пор.        — У нас трудные времена, и нам нужны деньги, — отозвалась она.        На удивление, Энн была молчалива и не вдавалась в пространные рассказы о Марилле, Мэтью, Авонлее и Зелёных крышах. Слишком уж она устала, а всё это можно было рассказать и завтра. Миссис Мейсон, заметив усталый вид Энн, сказала:        — Ты уже допила молоко? Хорошо, завтра много работы, и мне нужно будет показать тебе дом. Пойдём, я провожу тебя в комнату. Элизабет, ты ещё посидишь здесь?       Горничная утвердительно кивнула, не отрываясь от вязания.       Поблагодарив за ужин, Энн отправилась следом за экономкой. Закрывая дверь, она краем уха услышала тихий шепот мисс Бёрч: "Бедняжка, она ведь совсем худая, и лицо у неё такое бледное. Не заболела ли она?" В ответ последовал робкий ответ Элизабет, который нельзя было разобрать.       Комната действительно оказалась небольшой. Две узкие кровати, один шкаф и деревянный столик — это была вся мебель. Сквозь небольшое окно едва заметно светил уличный фонарь. Миссис Мейсон выдала новой горничной форму, объяснила распорядок в доме и удалилась, пожелав спокойной ночи. Энн поставила свой чемодан и села на кровать.        Чужой город, незнакомые люди, тихие улицы — возникло странное смешение счастья и грусти в душе человека, нового для этого места. Штат прислуги своей добротой и искренностью будто говорил, что может стать Энн второй семьёй, а о сотнях незнакомых прохожих можно было не волноваться — они, может, тоже жалели, что часто остаются только минутными персонажами в других историях.        Энн Ширли-Катберт сидела в комнате, освещённой уличным фонарём, и думала, что вполне возможно Марилла и Мэтью пили сейчас чай, Диана играла на пианино или читала книгу, и Авонлея жила так же тихо и спокойно за тысячу миль отсюда. Но одна мысль была ярче других — сейчас, может, где-то совсем рядом Гилберт тоже думал об этом чужом городе и единственном знакомом здесь человеке. Эта мысль была дороже.        Так Энн просидела до тех пор, пока в комнату не вошла Элизабет. Медовый свет фонаря освещал комнату, когда обе девушки долго разговаривали, и он всё ещё светил, когда обе они легли спать. Тёплый огонёк горел золотом, чтобы люди этой ночью не чувствовали одиночества. И грусть утонула в медовых волнах этого фонаря.