Рождественская свеча

      На улице послышался стук колёс подъезжающего экипажа. Энн видела из окна гостиной, как мистер Гудмен открыл дверцу и подал руку мисс Каррингтон. Это была женщина лет пятидесяти, высокая, изысканно одетая. Что-то чуть высокомерное, если не сказать гордое, виделось в ней — в неспешной походке, спокойном взгляде, всегда ровной осанке. "Представительница старой аристократической фамилии" — подумала Энн с улыбкой. Ей особенно понравилось слово аристократизм.        Вдруг сзади раздался обеспокоенно-торопливый голос Элизабет:        — Идём! Мисс Каррингтон здесь.        И тогда только Энн вспомнила, что обычно прислуге принято встречать хозяев у парадных дверей в полном составе.        — Скорее! — сказала Лизи, и обе тут же выбежали из гостиной.        В холле уже были все за исключением мисс Бёрч, которая возилась с тестом на кухне. Энн увидела молодого паренька, стоявшего рядом с мистером Элтоном, и не могла не улыбнуться; было видно, что он взволнован приездом мисс Каррингтон не меньше, чем сам дворецкий. Заметив взгляд Энн, юнец подошёл к ней, протянув руку.       — Джонатан. Джонатан Морелл. Ты здесь уже два дня, а у нас даже не было возможности познакомиться.        — Энн Ширли-Катберт.        Дверь открылась. Мисс Каррингтон, держа в руках перчатки, вошла, здороваясь со всеми.        — Невероятный холод, — сказала она, позволив мистеру Элтону отнести чемодан. — Таких зим я не припомню в Кардиффе за последние лет десять. Ох, миссис Мейсон, очень надеюсь, что в гостиной камин растоплен.        — Разумеется, миледи.        — Прекрасно. Всю дорогу я молила о том, чтобы скорее оказаться дома!        Энн продолжала с любопытством смотреть на мисс Каррингтон, пока та не заметила её и, к великому смущению девочки, попросила подойти к себе.        — Милая Энн, здравствуй! Очень жаль, что у меня не вышло встретить тебя, когда ты только прибыла в Кардифф. Но ведь ты уже привыкла к моему скромному дому? И уже подружилась со всеми?        Энн ответила положительно, чувствуя, что такое по-детски радушное обращение почтенной старушки заставляет её краснеть. Очень немногое могло заставить Энн Ширли-Катберт смутиться, и, даже когда она разбила грифельную доску о голову Блайта, ей удалось сохранить невозмутимость (по крайней мере, она свято верила в это). В тот момент, когда мисс Каррингтон любезно расспрашивала Энн о поездке из Лондона ("Надеюсь, в поезде было не холодно? — Ох, вовсе нет, мэм. — Очень странно, потому что в поездах нестерпимо холодно"), в холле появилась фигура, которой стоит уделить несколько строк.        Вошедшая была никем иной как молодой камеристкой, Шарлоттой. Она появилась, как тень, из ниоткуда и совершенно беззвучно, лёгким кивком головы поприветствовав слуг. Те с улыбкой ответили также, не проронив ни слова. Только Элизабет весело подбежала к ней и, обняв свою подругу, шёпотом сказала, как рада её видеть. Девушка продолжала молчать, и только слабая улыбка появилась на её бледном лице.        Она была достаточно высокой, но настолько тоненькой и хрупкой, что походила на ребёнка. Отголосок детства виделся и в чертах её лица, которые будто и не менялись с тех пор, как девушке минуло пятнадцать.        — Шарлотта очень устала в пути, — сказала мисс Каррингтон, вспомнив о своей спутнице. — Миссис Мейсон, будьте добры, попросите мисс Бёрч дать ей горячего молока и гренок. А после можешь отдохнуть, Шарлотт.        — Благодарю, миледи, — ответила девушка.        — Тебя же, Энн, я прошу в шесть часов быть в гостиной. Мы выпьем чаю, и ты расскажешь мне о себе.. Ведь столько времени прошло с тех пор, как ты читала мне по памяти стихи на вокзале в Шотландии. Благодарю Провидение, что я решила тогда дать свой адрес в случае чего... Что-то мне подсказывает, что у тебя очень интересная история, — сказала почтенная дама, после чего поспешила в свою комнату.        Энн проводила взглядом мисс Каррингтон, в душе радуясь, что хозяйка дома оказалась весьма доброй и приятной женщиной. Однако к чувству покоя и счастья примешивалось смутное ощущение тревоги, вызванной новым лицом, чья бледность удивляла даже англичан. В голове Энн всё звучало эхо: "Благодарю, миледи". И голос этот слышался приглушённо, будто бы издалека.        — Юная мисс Дебарроль, — сказал Артур Ваутерс, пересчитывая выручку за день. — Не окажете ли нам с мистером Блайтом честь, пригласив нас на чай? Я был бы польщён и весьма благодарен.        — А что скажет мистер Блайт? — спросила Элен, с опаской следя за непроданными крабами, которые грозно водили своими клешнями и всё норовили вывалиться из ящика.        — Я был бы польщён не менее, — ответил Гилберт.        — В таком случае, приглашаю вас на чай, — сказала Элен и в то же мгновение отправилась просить няню устроить всё для гостей.        — Она будет красавицей, — задумчиво произнёс Артур, когда шаги Элен затихли. — Очень похожа на мою сестру. Та такая же была и по лицу, и по характеру... Ей было двенадцать, когда она ушла. Лихорадка.        — У тебя есть ещё браться, сёстры? — Спросил Гилберт с искренним интересом — его братья, равно как и родители, покоились на кладбище Авонлеи, так что рассказы о чужих семьях вызывали воспоминания о его собственной.        — Есть старший брат, но он уже давно живёт самостоятельно и где-то далеко... Кажется, в Хайдельберге. А может, уже и в другом месте.        — Он с вами не общается?        — Да нет, он часто писал матери. Но я уже несколько лет работаю здесь, поэтому точно не помню. Мне он писем не шлёт.        Когда страдания других так схожи с нашими собственными, мы чувствуем к таким людям, часто даже неосознанно, крепкое доверие. Гилберт смотрел на Ваутерса и думал, что их участи невероятно схожи; каждый чувствовал свою обречённость на одиночество. И Блайт уже было собирался поделиться своей историей, но в этот момент появилась Элен. Сказав, что чай готов, она, не дожидаясь своих гостей, резко развернулась и побежала обратно.        — В точности... — сказал Ваутерс, улыбнувшись.