Значение слова «Семья»

Гарри жмурился и сильнее сжимался в комок в тщетной надежде, что так будет теплее. Тело кусал мороз, а пальцы настолько одеревенели, что начало казаться, будто бы он их теперь никогда не сможет разжать. Даже растирать ладони друг о друга не было смысла — теплее не становилось. Оставалось стучать зубами и дышать на окоченевшие пальцы, прижимаясь спиной к промёрзшей стене. Гарри уже подумал, что сошёл от холода с ума, когда плечи и спину обожгло жаром. Он нашёл в себе силы открыть глаза и посмотреть на человека, бухнувшегося перед ним на колени прямо в снег. — Где твои родители, малыш? Гарри молчал и стучал зубами, а непослушные руки рефлекторно пытались натянуть тёплую — обжигающую — куртку незнакомца получше. Увы, не получалось. От этого на глаза наворачивались слёзы. Обжигающе-холодно, обжигающе-жарко. Гарри терялся в этих резких контрастах и бессильно скулил, прижимая худые коленки к груди. — Тихо, тихо. Ты потерялся? — мужчина поднял его на руки, и вдруг сделалось так… тепло. Словно по волшебству. Гарри резво замотал головой. Так, что перед глазами всё закружилось, а очки едва не слетели в снег. Но незнакомец снял их с его носа и убрал куда-то. Сознание плыло, и Гарри оставалось только прижиматься к тёплой груди мужчины и цепляться окоченевшими пальцами за края его крутки. Странный человек с доброй улыбкой был каким-то… тёплым. Его взгляд, его улыбка, его руки. Весь он был сгустком неестественного тепла, даже жара. Или Гарри настолько замёрз, что всё ему кажется неестественным и… волшебным?

***

— Не твоё дело. Голос и тон холодны, как лёд. Но глаза полыхают заревом раздражения. Генрих мазнул безразличным взглядом по пышущей непомерным возмущением гриффиндорке и вернулся к страницам старинной книги по ритуалистике шестнадцатого века. Генри никогда прежде не чувствовал такого раздражения, хотя своих сверстников переносил вполне сносно. В том случае, если они не лезли к нему и не навязывали своего мнения. Будучи нелюдимым ребёнком среди относительно взрослых и самодостаточных людей, которые могут полагаться на самих себя и ни на кого больше, он и сам привык добиваться всего сам. Отец никогда не лез в его дела, если не попросить. Просить помощь не стыдно и не сложно, главное — знать, к кому за помощью можно обращаться, а к кому вообще лишний раз соваться не следует. К кому вообще никогда соваться не следует. Например, к Хибари. Вихтенштайн глубоко вздыхает и аккуратно захлопывает старый фолиант. Мелкая книжная пыль медленно плывёт в воздухе, освещённая полоской солнечного света. Солнце. Такое редкое осенью в этой промозглой Англии и Шотландии. Генрих уже совсем отвык от подобного. Хотя отец иногда возил его в Японию, а там климат был схож с английским. Мысли вяло перекатываются, словно мягкие волны. Успокаивающие и приводящие к отстранённости от жгучего раздражения. Для некроманта спокойствие — залог успеха. Генри фыркнул и отложил книгу, взятую из запретной секции по разрешению отца, на столик. Грейнджер, возмущённо взмахнув копной взлохмаченных волос, удалилась оскорблённой невинностью, высоко задрав нос. И хлопнула тяжёлой дверью, показывая всю степень своей обиды. «Выскочка. Выскочка и зануда.» Он на неё даже лишний раз глядеть не хочет, скользя взглядом по полоскам подсвеченной золотым пыли. Генрих ведёт по воздуху пальцами, и пыль тут же исчезает, больше не раздражая нос. Он лишь устало вздыхает и прикрывает глаза. Несмотря на то, что с девушками Генри общался мало, да и знал их всего-то навсего от силы человек пять (всё же в особняке была больше мужская компания), он имел вполне устоявшиеся представления о противоположном поле. Гермиона Грейнджер никак в эти его представления не вписывалась, разве что наличием вторичных половых признаков. По сравнению с тонкой и нежной, как хрупкий цветочный бутон, Хром, смелой и весёлой И-пин, способной и нос сломать при случае, или по-хищному грациозной Бьянки, знающей себе цену, эта выскочка казалась косящей под пацана ботаничкой, сующей свой нос куда не следует. Твердолобая, чрезмерно напыщенная, кичится своими мозгами и «талантами», навязывая правильность идей… Генри сдерживает рвотные позывы и брезгливо кривит губы. Подобных людей он не любил. Хотя было что-то похожее в Хаято, но тот заумничал, скорее, не намеренно, нежели показательно. Да и не пытался опустить кого бы то ни было (кроме Такеши) за счёт своих мозгов. А тут такая вопиющая наглость! «Это не бери, это запрещено, а это вообще тёмная магия! Ты сбрендил? Альбус Дамблдор, великий человек, оберегал всю Британию от скверны, а ты похеришь все его заслуги, негодяй!» Вихтенштайн кривит рожу самому себе, передразнивая Грейнджер, и откидывается в кресле. «Тёмная ма-а-агия… Надо же.» Мысли резко перескакивают на Тсунаёши, и Вихтенштайн задумчиво проводит пальцем по губам. Птичка на белом хвосте донесла, что у отца появились неотложные дела в Италии, а потому он в срочном порядке отбыл из Англии. В каком-то роде Генри ему даже завидовал. Со сверстниками он общался мало, ещё со времён пребывания у тётки. А после этого из его одногодок в имении были лишь И-пин и Ламбо. И Фуута с Франом, постарше их на три года. А потому у Генриха с детства желания не было заводить друзей среди незрелых, по его мнению, детишек. Ему с лихвой хватало учеников отца, которые его обучали и воспитывали, заменяя семью и друзей. О, за свою, без сомнения, очень и очень долгую жизнь Тсунаёши вырастил не один десяток магов. Тёмных и светлых, чёрных и серых, расположенных к целительству и боевой магии, к созиданию и разрушению. К некромантии. Насколько самому Генриху известно, под крылом у Тсунаёши выросло только три некроманта, не считая его самого. Деймон, его правнук Мукуро и мальчишка-аутист Франческо, который просит называть себя просто «Фран». Тем не менее… даже с ними он справлялся вполне прекрасно. Но Генрих никак не может взять в толк, отчего отец больше никого не принимает в ученики. Почему именно на нём решил закончить? Генри с непонятной и неожиданной тоской вспоминает о родном поместье, наполненном шумом и звуком разбитых стёкол и фарфоровых ваз. Небольшой особняк двух этажей с высокими тёмными шпилями, серый камень и чёрные кованные ворота. С первого взгляда поместье кажется мрачным и даже нежилым. Ворота увивают дикий плющ и хмель, изломанные тёмные силуэты голых деревьев зияют чернотой и буквально колют взгляд. В их тени таятся опасные твари, способные пить кровь и даже души. Души… Генри усмехается и мотает головой. Дементоры… О-о-о, их поместье ими буквально кишит. Ещё отец Тсунаёши, бесследно пропавший больше сотни лет назад (тот просто, как рассказывал Мукуро, исчез), в годы своей молодости (очень и очень дальней) привёл Виндиче за собой в Италию и в их поместье, ставшее им гнездом. Бермуда был сумасшедшим, который любил рассуждать о насущном и клял какого-то Шахматноголового на чём свет стоит, по рассказам того же Мукуро. Кто этот Шахматноголовый, Генрих не знает, а Тсунаёши о нём говорить отказывается и по сей день. Лишь мрачнеет на глазах и поджимает губы. Генрих давно перестал спрашивать. Потому что во взгляде отца всегда читалось: «Когда-нибудь ты это узнаешь». В любом случае, пока он не выучится и не постигнет все тонкости чёрной магии, о Шахматноголовом можно и не мечтать. Кто это, откуда он и что сделал? А чёрт его знает. Сколько бы Генри голову ни ломал, догадаться никак не мог. Отец говорил, что в конце обучения ему нужно будет самостоятельно сотворить своего собственного ворона. У Мукуро есть такой — малышка Хроме. Маленькое хрупкое создание, тонкое и буквально хрустальное. Нежное, как лепестки опадающей камелии. Она само воплощение спокойствия и милосердия, всего того, чего не хватает самому Мукуро. Генрих чуть улыбается, вспоминая о колоритном персонаже, занимающем большое место в его жизни. Вообще, о Рокудо у него сформировалось своё собственное, отличное от окружающих мнение, несмотря на неприязнь Хаято и Кёи к иллюзионисту и здравую опаску всех остальных. Мукуро, в самом-то деле был… одержимым, даже фанатиком, наверное, но вполне безобидным. По крайне мере, сам Генрих не видел его в деле, но ощущал давление чужой мощной магии, пропитанной тленом и кровью. Рокудо рассуждал об Аде с маниакальным жаром и желал силы для свершившегося отмщения. История была мутная и произошла лет пятнадцать назад, когда сам Генри прозябал в чулане у Дурслей, а никто о ней и не рассказывал ему толком. Только Хром шёпотом ему поведала, что Мукуро-сама мстил и будет мстить за свою семью, а больше никто ничего говорить не желал, даже отец. Только смотрел с болью и пониманием, выговаривая: — Тебе об этом, поверь, знать не следует. Рокудо Мукуро. Мрачный тип со странными глазами, чёрным, как и его магия, чувством юмора и острой змеиной улыбкой. Большая часть особняка его на дух не переваривала. Было ли дело в том, что Рокудо был чёрным жрецом? Но ведь и Генрих им является, но к нему отношение совсем другое. Или всё меняется после инициации? Или дело в паскудном характере и затворническом образе жизни? Рокудо всё время отсиживался в подвале, где располагались лаборатории и тренировочные залы, или в библиотеке, показывая нос наружу время от времени, чтобы поесть нормально и поразговаривать с Тсунаёши на отвлечённые темы или позапугивать мальков. Он не общался ни с кем из жильцов особняка и учеников отца, лишь с самим Тсунаёши, Хроме, Франом и, пожалуй, Генрихом. Нарочно ли в круг его общения входят лишь некроманты и собственный ворон? Ворон, ворон, ворон… Отец говорил, что ворона делать придётся вручную, сквозь боль и слёзы. О своём Тсунаёши никогда не говорил. Лишь горько улыбался и внимательно вглядывался в глаза, одним взглядом говоря: «Ты поймёшь почему». На этот же вопрос Хроме неловко мялась и, прижав ладони к животу, отводила взгляд. Она была вороном, она знала, что это такое, но молчала, опуская глаза. И тихо щебетала с печалью в голосе: — Простите, Генрих-донно. Я не могу говорить. И мотала головой с коротко остриженными волосами. Она была предана своему некроманту до помешательства (все вороны такие) и часто проводила с ним вечера и ночи, а днём отлучаясь по важным делам своего господина. И по возможности пребывала в человеческой ипостаси, словно цепляясь за крохи подаренной человечности. Но не отцовский ворон. Тот никогда не обращался и не отлучался от Тсунаёши, в отличие от Хроме. Гордая и умная птица, на самом деле являющаяся человеком. Лоснящиеся чёрные перья, гагатовые глаза и острые когти, легко вспарывающие кожу. Ворон Тсунаёши был проницательным и очень… ревнивым, оставляя на руках хозяина длинные кровящие царапины. Он верно охранял его покой и защищал по мере своих птичьих сил, не собираясь упускать его из виду. Тем удивительнее был тот факт, что отец оставил недовольного спутника в Италии, а тот покладисто согласился. Однажды, когда какой-то зазнавшийся (или отчаявшийся) идиот решил ограбить Вихтенштайна — Мукуро с мрачным весельем и огнём в глазах вспоминал об этом моменте, с жаром рассказывая о своей юности — и полез на него с кинжалом в безлюдном переулке, Тсунаёши успел только задвинуть Рокудо себе за спину, как его ворон бросился на грабителя и разодрал ему лицо, выклевав глаза. — Ор стоял на всю округу, — довольно усмехался Мукуро и по-змеиному улыбался, как-то мечтательно закатывая глаза. — А сколько кровищи там было! Удивительно, что никто не вышел на шум. Я уверен, тот урод перебудил всех к артуровой матери! Чужая боль доставляла ему удовольствие. Хотя Генри был уверен, что не всякая боль — например, Хроме и Тсунаёши Рокудо в обиду не даст и будет рвать в клочья за любого из них. Тем удивительнее казалась его кровожадность и отсутствие сострадания на фоне такой привязанности, хотя с Хроме он носился, как с писанной торбой. Наверное, поэтому многие его опасаются. Или потому, что он сделал крестраж и не скрывал этого. Тонкостей Мукуро не рассказывал, но благодарному слушателю, коим Генрих и являлся, в запале поведал очень и очень многое. На самом деле крестраж являлся не панацеей от смерти, а дополнительной возможностью для таких, как они. Возможностью протянуть чуть-чуть подольше, выкупив себе времени. — Тут главное не жадничать, малёк, — иллюзионист неопределённо машет ладонью и рассеянно улыбается. Развести его на монолог не составляет труда, а вот остановить… Впрочем, Генри всегда умел слушать. — Смерть не любит, когда берут слишком много. Никто не любит. — А отец тоже сделал себе крестраж? Столько наивности и любопытства в этом тонком детском голосе, что Мукуро не выдерживает. В ответ он громко смеётся и утирает выступившие слёзы. А потом растягивает губы в широкой ухмылке и с горящим весельем взглядом шепчет на грани слышимости: — Вот у него и спроси. Он говорил, что для создания крестража необходима жертва. На этих словах иллюзионист на мгновение замолк и дёрнул плечом, криво усмехаясь будто самому себе. Жертва нужна была либо насильственная, либо добровольная. Какую жертву принёс он сам, Мукуро так и не сказал. Генрих глубоко вздохнул и поднялся из кресла, намереваясь прогуляться до кухни. На общих завтраках-обедах-ужинах он не привык появляться ещё с детства, засиживаясь допоздна с Мукуро и Хроме или с отцом. А потому и здесь не собирался нарушать традиций никогда не заявляться в столовую, когда там целая толпа народа. Как создавать собственного ворона, Мукуро, кстати, тоже не рассказал. Лишь замолк и начал внимательно разглядывать его, будто в первый раз увидел и пытался просканировать ауру на наличие паразита, высасывающего мозг. А потом хмыкнул чему-то понятному лишь одному ему, сверкнул гетерохромными глазами и бросил загадочное: — Ты поймёшь, малёк. А не поймёшь… — он пожал плечами и как-то сочувственно бледно улыбнулся. — Что ж, мне жаль тебя. Недомолвки, недомолвки, секреты… Генри уже привык к ним. Он прекрасно понимал, что таковы условия его воспитания как волшебника своей направленности, хотя поначалу хотелось знать все ответы на свои вопросы. Даже на самые глупые или грозящие лишением головы при наличии ответа. И раздражался первое время, обижался и срывался на слёзные обвинительные речи. Тсунаёши его выслушивал, мягко улыбался и гладил по голове, пропуская между пальцев прохладную тьму. Те вопросы, на которые не ответил отец, с жаром ответил Мукуро. Тогда Генрих принял одно из главных в своей жизни решений — не задавай вопросы, ответы на которые знать не желаешь. Знай черту, за которую заходить нельзя. Правда оказалась таковой, что лучше бы он не знал того, о чём ему с удовольствием в красках рассказал Мукуро. Первое время кошмары преследовали его во снах после особо ярких описаний. Сам Рокудо лишь смеялся и фыркал на зашуганный вид получившего желаемое малька. Он жил долго, много больше, чем любой из ныне живущих учеников Тсунаёши (разве что с Кёей ситуация была исключительной), имел терпимость ко всем вещам, от которых обычно люди желудки выворачивали, даже искренне наслаждался ими и погружался в изучение чёрной магии настолько далеко, куда ни один безумец не рисковал соваться. Мукуро не был безумцем. Он был самим воплощением жажды. Безумцем был тот, кто рисковал вставать у него на пути. Отец ни разу не упомянул о том, стал ли Мукуро его ошибкой, ведь тот был одним из первых его учеников, которому позволялось то, что не позволялось никому до и после. И единственным, кто остался подле него. Тсунаёши позволял ему многое, даже не порицал за испачканные в крови руки и перемазанные ею же губы, растянутые в сумасшедшем оскале. Однако Генри не сомневался, что, запрети ему отец что-либо, Рокудо послушно отступит, даже не пикнув в протест. Что такого сделал Тсунаёши, чтобы иметь над ним такую власть? Генрих кивает на прощание мадам Пинс и прикрывает за собой двери, разочарованно выдыхая. Библиотека тут не очень впечатляет своим содержанием по интересующим его темам, но она действительно богата на знания для нейтралов и светлых, к коим сам Вихтенштайн не относится. И не сожалеет об этом факте. Ему дан дар, грех ли жаловаться на это? Вот только в Англии к магам тёмных направленностей относятся несколько… жёстче. Он к этому всё никак не привыкнет. Мальками Мукуро называл всех, кто был младше его. Старше Мукуро был один лишь Тсунаёши. От автора: Пояснение насчёт этих воронов. Это не простая блажь, у каждого некроманта есть свой спутник — ворон. И никак иначе. Однако ворон не просто птица или питомец, а именно спутник, тот, кто действительно является частью некроманта. Чтобы получить своего ворона, юный некромант должен сделать нечто ужасное, что меняет его самого. И наставник юного некроманта всегда переступает через себя, позволяя ученику сотворять ворона, ведь невольно вспоминает своё собственное «нечто». Однако сам ученик до последнего не знает, как получит спутника, так как ему даже не говорят о начале своеобразного испытания на право быть некромантом. И у каждого из них свой собственный путь, который никто предсказать не в силах. То есть один некромант может получить ворона при одних обстоятельствах, а второй — при других. Некромант, не сумевший сотворить ворона, не имеет права обращаться с магией смерти и в половине случаев сам становится вороном, не в силах снова стать человеком. Именно поэтому некромантов крайне мало, а уж обученных полностью и по всем правилам — и подавно. Тот, у кого ворона нет, либо не обучался по всем правилам (а значит самоучка, что крайне опасно), либо провалил испытание, но имел большой потенциал и потому получил возможность принять другую специальность. Например, демонолога или малефика. И один из заявленных персонажей как раз-таки является провалившим испытание некромантом. Нет, прямым текстом об этом не написано, даже фраза «он никогда не обращался человеком» ничего не значит, так как там совершенно другая ситуация. Всё несколько тоньше. По крайней мере, я на это надеюсь *вздох* Не очевидно ли? Жду предположения и догадки на эту тему. Кто, когда, почему. Это действительно интересно, читать о ваших догадках и понимать, что кто-нибудь обязательно попадёт в яблочко. Если хотите, можете задать мне вопросы касательно каких-то непонятных моментов или тонкостей, я отвечу на них в частном порядке (или попробую это сделать) в личку или в отзывах под работой. Просто есть у меня подозрения, что останется целая куча нераскрытых моментов или определённых "тайн сюжета", оставшихся в тени, как произошло это с "Пропащими" (кто знает, тот поймёт, до сих пор никак не могу скомпоновать хотя бы первую главу, за что прошу меня простить). Например, вы можете поинтересоваться "Если Мукуро некромант, тогда кто такой Кёя? Откуда он? Что у него за силы? Что там за исключительная ситуация? Или что с Такеши? Или Хаято? А кто был самым первым учеником Тсунаёши?" Основными в данной работе являются Тсунаёши, Генри (Гарри) и Северус, поэтому всё, что касается их напрямую, я не могу раскрыть раньше положенного, остальные же больше фоновые персонажи, а потому о них я могу многое рассказать. Если читателей это заинтересует, конечно же. Автор любит трещать на отвлечённые темы и заваливать ненужной информацией и своими рассуждениями, ага. Статью что ли написать, хм?