Значение слова «Семья»

Тсунаёши устало откинулся на спинку дивана и приложил прохладную ладонь ко лбу. Томас Марволо Реддл. То ещё наказание на его голову. Казалось, эти англичане совсем оборзели, лезут за пределы своей страны и даже знать не желают о писанных законах. Ах, да… дураку закон не писан. Вихтенштайн мрачно фыркает и поднимается. Нет, пора возвращаться в Хогвартс. Несмотря на всё его доверие к Северусу Снейпу как к строгому и знающему своё дело человеку, оставлять необученного чёрного некроманта без присмотра чревато последствиями. Всего лишь парочка выбросов с определённой направленностью, и проблемы будут не только у Хогвартса. Не будите спящего дракона. Вполне описывает эту конкретную ситуацию. Тсунаёши чувствует, как его губы растягиваются в слабой улыбке. Как иронично. Самым первым его учеником был некромаг. А самым последним станет некромант. Всё имеет начало и конец. Мужчина невесомо проводит кончиками пальцев по пустышке на собственной шее и кривит губы в горькой усмешке. Оказалось — не всё. История любит круги и циклы. Эта вещица, будто стеклянная пустышка, невесомая и такая привычная за столько-то лет. Наверное, это его судьба, вспоминать о предательстве каждый чёртов раз, стоит только принять ученика к себе под крыло или наткнуться взглядом на собственное клеймо. Наверное, он уже привык. Или смирился со своей участью. Тсунаёши резким взмахом ладони вспарывает пространство перед собой и шагает навстречу тьме прорыва. В конце концов… Он тихо горько смеётся, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. В конце концов, это его собственная ошибка. Доверять нельзя даже самому себе.

***

Тсунаёши выходит из прорыва за баром в Хогсмиде. Кажется, это «Кабанья голова». Оригинальное название. Он иронично хмыкает и стряхивает с шинели несуществующую пыль, ненароком оглядываясь. Хотя не ему, проживающему в Ловушке дьявола, говорить об оригинальности. И совершенно неожиданно для себя он натыкается взглядом на бродячую псину. В Хогсмиде отродясь не было бродячих животных. Даже крыс. Вихтенштайн слабо улыбается и делает шаг навстречу псу. Собака поджимает хвост и усаживает тощий зад к стене. Она щерится, показывая клыки, но не рычит. Внимательно наблюдает за его движениями, не спеша бросаться. Синие, несколько водянистые глаза под паклями свалянной и грязной шерсти тускло блестят голодом и жаждой. А ещё — усталостью, так присущей человеку, долго не обращавшемуся в самого себя. Тсунаёши усмехается. Жутко — понимает он, когда пёс всё же срывается на низкое рычание — и делает ещё пару решительных шагов. Собака в открытую пятится вдоль по стенке, не отводя от него взгляда синих глаз. Вихтенштайн говорит коротко, чуть приглушая собственную магию и вместе с тем — мягко поворачивается на каблуках сапог, открыто подставляя спину: — Пойдёмте, мистер Блэк, Вам здесь не место. Пёс громко клацнул зубами и припал брюхом к земле, готовый к прыжку. Утробное рычание и страх. Страх загнанного в угол зверя. Тсунаёши чуть мотает головой и слегка разочарованно улыбается. — Я не предлагаю дважды, мистер Блэк. Проявите благоразумие. Он оглядывается на пса, приподнимая бровь, и намеренно чуть отступает от выхода из этого закоулка. Анимаг поджимает уши и остаётся на месте, перемежая рычание и скулёж. Его поймали. Вычислили. Теперь только поцелуй дементора, он видел листовки с собственным профилем на весь лист и припиской «живым или мёртвым». — О Шахматноголовый. Хотите, я дам Вам обет? — Вихтенштайн переносит вес на другую ногу, на миг показательно закатывая глаза, и приглашающе поводит ладонью. — Будь Вы виновны, я бы не разводил бы с вами полемику. Последнее, видимо, кажется псу весомым аргументом. Или тот факт, что Тсунаёши так и не достал палочку. Англичане такие… англичане. Вихтенштайн фыркает, наблюдая за опасливо делающей первый шаг собакой. Второй. Третий. Поджатый хвост, плотно прижатые к голове уши, грязная свалявшаяся шерсть. Худощавое — откровенно костлявое — тело, слабые лапы и уставший настороженный взгляд. — Мистер Блэк, — поторопил его Вихтенштайн. В ответ пёс фыркнул и коротко сипло тявкнул, переходя на опасливую трусцу. Кто не рискует, тот не пьёт шампанского. Сириус ненавидит шампанское и обожает риск.

***

— Как Вы поняли, что я… ч-что… — Сириус запинается на полуслове и опускает глаза на чашку с горячим чаем, к которому он всё никак не решает притронуться. Кишки буквально в узел от голода сворачиваются. Мужчина давит в себе голод и сглатывает обильную слюну, отводя глаза. — Анимаг? — Тсунаёши улыбается мягко, двигается плавно и смотрит проницательно и цепко. Он не производит впечатления человека опасного или того, кого стоит держать поближе. Хотя внутри всё буквально разрывается от желания держаться как можно дальше. Орёт благим матом, приказывая убираться. Хоть в окно, и плевать что оно на седьмом этаже. Сириус неловко кивает и мнётся, как девственница на выданье. Сравнение прошибает его голову и вызывает лишь раздражение, отчего Блэк морщится и поводит острым худым плечом, словно сбрасывая с себя это чёртово оцепенение. Он поднимает глаза и внимательно осматривает расслабленного мужчину в кресле напротив. Вихтенштайн, профессор ЗОТИ, выглядит слишком молодо, даже двадцати пяти не дашь — У Сириуса хороший глазомер, — но всё равно внутреннее чутьё надрывается. У псов восприимчивость к человеческим эмоциям куда выше, чем у самих людей. Он сам слишком долго пробыл в блохастой шкуре. — Я обучал не одного анимага, — словно случайно роняет Тсунаёши и отпивает из чашки, из-под ресниц наблюдая за… гостем. Да, гостем. — И поверьте, мистер Блэк, знаю, куда следует смотреть, — а потом неспешно добавляет: — Глаза, мистер Блэк. Вас выдали глаза. Сириус недоверчиво хмыкает и дёргает уголком губ, когда краем глаза на фоне светло-серого неба цепляется за тёмный силуэт азкабанского стражника. Хогвартс не то место, где он хотел бы оказаться после шестнадцати лет Азкабана. Из окружения дементоров в окружение дементоров. Было бы смешно, не будь Сириус в таком отчаянии. — Что с Гарри? Гарри Поттером, где он? — вопрос срывается с губ, прежде чем Блэк понимает, что только что ляпнул. В хриплом дрожащем голосе столько отчаяния и бледной надежды, что… самому противно становится. Сириус морщится, борясь с предательской дрожью в руках, и исподлобья глядит на уверенного и расслабленного Вихтенштайна. — Он должен быть на седьмом курсе. Он… Тсунаёши улыбается мрачно и с долей снисходительной насмешки. И не отвечает, лишь прикрывает глаза и отпивает чай. — Он?.. — Сириус тяжело сглатывает и чувствует, как внутри что-то… обрывается. Не иначе, как кишки от голода порвались. Мужчина издаёт смешок. Затем ещё один. Всего секунда, и он заходится отчаянным лающим хохотом. И не понять, чего больше: безумия или отчаяния. Весь Сириус Блэк состоит из отчаяния и надежды. — Возьмите себя в руки, мистер Блэк, — жёстко произносит Вихтенштайн. Коротко и хлёстко, словно плетью бьёт по оголённой груди, выбивая воздух и силы. Сириус скулит и стискивает пальцами волосы на голове, сквозь пакли глядя на профессора перед собой. В синих — уже не водянистых — глазах с суженными до крохотной точки зрачками отчаяние и неприятие. Отчасти — безумие. Губы Тсунаёши переламывает усмешка. Что ж… Он отставляет чашку и резко встаёт. Блэк так же резко замолкает, с клацаньем — как и тогда, за баром — захлопывает рот и поджимает колени к груди, как малое испуганное дитя. Вихтенштайн, больше не задерживая на госте взгляд, разворачивается к выходу из собственных комнат, выделенных ему директором. — Примите душ и приведите себя в порядок, а потом мы с Вами поговорим, — роняет он напоследок, прежде чем захлопнуть дверь. До двери его провожал изучающий взгляд кристально чистых и ясных синих глаз.

***

Прошлое преследует его попятам везде. Где бы он ни находился, что бы он ни делал… везде, всегда. Прошлое тянется за ним шлейфом из мрачных теней, топит в ворохе угольно-чёрных перьев, душит воспоминаниями. Постоянно. Ежеминутно. От него не убежать, не скрыться. Это его личное проклятие, на которое обрёк его тот, кого он всем сердцем ненавидел. И ненавидит сейчас. Тот, кого он всей душою любил и ненавидел. Лёгкий шорох лоснящихся перьев, тихий скрип когтей о каменный подоконник... Его прошлое является частью его самого по воле того, кто играет их жизнями, подобно фигуркам из глины. Лепит нужное ему, придаёт форму, обжигает болью, а потом разбивает на мелкое крошево, словно ему это ничего не стоит. На самом деле — действительно ничего не стоит. — Соскучился? В его голосе смирение и отголоски едкого, разъедающего сильнейшей кислотой, отчаяния. Тсунаёши в сторону подоконника даже смотреть не хочет, и без того перед глазами давно въевшийся в память образ того, кто когда-то предал. Того, кто… от этого давно не становится легче, от смирения боль не уменьшается и не заглушается. Лишь разъедает куда медленнее и мучительнее. Глухое карканье служит ему ответом. Два коротких. Один длинный, протяжный. Немного надрывный. И шорох исчезающих крыльев. — Ты не вовремя, — Вихтенштайн горделиво вздёргивает подбородок и силится не сжимать кулаки. Он словно нехотя поворачивает голову в сторону окна, скользя наигранно безразличным взглядом по тёмным брюкам и едко-жёлтой рубашке до самых (до сих пор… он ведь до сих пор…) изломанных в горькой гримасе тонких губ. Тсунаёши останавливается на гагатовых непроницаемых глазах, неотрывно глядя в бездну с отчаянной надеждой, что бездна посмотрит в ответ. — Реборн.