Значение слова «Семья»

Реборн не выглядит ни угнетённым, ни виноватым, ни самодовольным. Он вообще выглядит никаким. Пустым изнутри и снаружи, лишённым эмоций в общем и человечности в частности. Он лишь глупый ворон, захотевший свободы, но получивший вечные путы, стягивающие крылья и не дающие летать. — Если бы я соскучился, ты бы сейчас снова практиковался в целебных чарах, — ровно произнёс Реборн и оттолкнулся от подоконника. Тсунаёши, промолчав, скривил губы в недовольной гримасе и уязвлённо прищурился. До сих пор перечить ему не может. Складывалось ощущение, что он сам тут подконтрольный ворон, а не Реборн. — Ария совсем плоха, — меж тем продолжил Реборн, смерив его ничего не выражающим взглядом. Нет, кое-что там было. Скука и презрение. Тсунаёши вздыхает и опускается на стул, прикладывая ладонь ко лбу. Пальцы грубо массируют кожу, но не могут отвлечь от навязчивой мысли о том, что пустышку получит Юни, Ария насчёт этого не раз высказывала свои опасения, подчерпнутые из видений. А ведь девочке нет и пятнадцати! Кавахира заигрался, впрочем… Вихтенштайн с силой провёл ладонью по лицу и глубоко вздохнул. В конце концов, Кавахира никогда ни с чьим мнением не считался, играя их жизнями, как захочет. И не собирался никогда считаться. — Совсем плоха? — Тсунаёши прекрасно понимает, к чему клонит Реборн, но не может не переспросить. Он глядит на своего ворона из-под чёлки и не может собрать мысли в кучу. И снова… снова. Вихтенштайн тяжело сглатывает и стискивает зубы. На поверхность выскальзывает показное безразличие и пренебрежение. — Меня это не должно волновать, — выговаривает он и отворачивается. Так же резко, как и Реборн ловит его под локоть, ощутимо вздёргивая. — Не заигрывайся, Тсунаёши, — в его голосе проскальзывают опасные нотки. — Тебе не идёт. Нет — Вихтенштайн чуть морщится — он ошибался. Пара эмоций у Реборна всё же осталась. Въелась в сознание намертво вместе с установкой защищать хозяина и быть жестоким по отношению к другим, ко всем без разбору. Раздражение, ярость и скука. Это, пожалуй, все грани, оставшиеся Реборну от всего краеугольного камня эмоций. И сейчас в голосе ворона было раздражение, сменившее всепоглощающую скуку. — Не лги мне. Он едва не срывается на шипение. — Хочешь, чтобы я под дудочку твою плясал? — Тсунаёши вырывает локоть из хватки ворона и намеренно разрывает дистанцию, стараясь оказаться хоть немного дальше установленной Реборном границы. В голосе его разрастается едким пятном ядовитой краски кислое раздражение, а в глазах — коктейль из несмешиваемых чувств. — Не много ли на себя берёшь? Я тебе ничем не обязан. — Хн, — в ответ Реборн неопределённо кривит губы и чуть вздёргивает подбородок. — В самом деле? — он насмешливо приподнимает бровь и нарочито снисходительно ухмыляется. — Ох, прости, я и забыл, что ты… Ах, да… ещё он забыл о злой иронии. — Тебя ненавижу, — чётко проговаривает Вихтенштайн, продолжая мысль ворона, не сводя с него горящего взгляда. Реборн прикрывает глаза, не опуская с лица ухмылки. Это кажется привычным настолько, что зубы сводит. И тому, и другому. — Взаимно, Са-ва-да, — Реборн только шире ухмыляется, видя то, что противится ему Вихтенштайн через силу. И морщится, всем своим видом говоря «не называй меня так!». Но молчит, крепко стиснув зубы. Это Реборна забавит. Всё ещё думает, что в нём сохранилось что-то из прошлого? Глупый, глупый-глупый ученик… От него прошлого остался только едкий сарказм. — Ария просила навестить её и приглядеть за Юни в своё… отсутствие, — ворон сбивается буквально на долю секунды. И Тсунаёши этого хватает сполна, чтобы в душе кислым ядом всколыхнулось что-то… тёмное. Склизкое. Отравляющее и медленно разъедающее изнутри вот уже который год. Какая ирония. Тсунаёши не сдерживает злой ухмылки. Ему думается, что лицо просто свело кратковременной судорогой. Но какая же всё-таки ирония! Реборн любил ту, чьё сердце всегда было открыто для всех, кроме него. И дочь её любил не меньше. И внучку. Реборн всегда жалел, что не смог уберечь Луче и бессилен в случае с Арией. Но без раздумий и сожалений бросил его самого на кровавый алтарь. Того единственного, кто открыл ему сердце, закрытое для других. Вся шутка в том, что он просит его о помощи, о милосердии. Его. Того, кого этого сердца лишил. Ирония? Вихтенштайн поджимает губы и стирает с лица остатки ухмылки. Вся его жизнь — одна сплошная ирония. — Передай, что прибуду на выходных, — он больше не желает смотреть на ворона (никогда после не желал) и отворачивается, стягивая с шеи шнурок. Янтарная пустышка ложится в ладонь привычным, едва ощутимым весом. Она слегка пульсирует в такт его сердцебиению. В точности его повторяя. Тук-тук-тук-тук-тук. Тсунаёши сжимает пустышку в пальцах и глубоко вздыхает, пытаясь успокоиться и привести в норму сердцебиение. Реборн молчаливо обращается птицей и вылетает в окно, не проронив и звука. Лишь шорох крыльев и клацнувшие о камень когти оповестили о его отбытии. Вихтенштайн опустил плетьми вмиг ослабшие руки, чувствуя, как рёбра сжимает отгоревшее своё отчаяние. Пустое, как пепелище, полное лишь обгоревших обломков и мусора, остатков прошлого. С громким стуком по полу прокатилась пустышка, но тут же во всполохе рыжего пламени исчезла и перекочевала ему в нагрудный карман. Ближе к сердцу, которого давно уже нет в груди. Ближе к тому месту, где оно должно было находиться. Тук-тук-тук-тук-тук. Будучи самим сердцем.

***

Драко, вызванный «на ковёр», кривился и морщился, пытался что-то неразборчиво бурчать под нос и отмахиваться. Коротко говоря, вёл себя совсем не так, как положено Наследнику и будущему Лорду. Впрочем… Северус в подобной ситуации — и в таком же возрасте — делал бы точь-в-точь, как и Малфой. Пусть и имел другое воспитание. Описать Тсунаёши фон Вихтенштайна нормальными словами было практически невозможно, в этом он крестника понимал. Что уж говорить о его сыне, похожем на отца лишь некоторыми чертами характера. Генрих был полон загадок и противоречий. Он легко заводил знакомства, мог поддерживать разговор и быть душой компании, однако толпы людей не любил. Младший Вихтенштайн предпочитал блуждать по замку в сопровождении какого-либо привидения или своего отца. Он часто улыбался, его лицо было открыто для абсолютно любых эмоций, но чувствовалось в юноше что-то… твёрдое. Воспитание, внутренний стержень, что угодно. Твёрдое и холодное, совершенно не сочетающееся с живостью и внутренней энергией. То, что не позволило ему бесцеремонно оттягать Уизли за отросшие волосы, когда тот полез что-то доказывать «поганому слизню», хотя Генрих не числился ни в каком из факультетов, но предпочитал синие и зелёные цвета. Это же не позволило проклясть Малфоя, высоко задравшего нос и сующего его не в свои дела. И это же примиряло его с тем фактом, что приходилось контактировать с большим количеством детей, которых Генрих, видимо, не шибко жаловал. В его — удивительно знакомого цвета — глазах появлялось что-то пренебрежительное, но в то же время снисходительное. Словно окружающие люди не стоят его нервов, но делают такие забавные вещи, по сути, глупые… будто несмышлёныши, что не смотреть просто невозможно. И его это забавляет, заставляет из раза в раз наблюдать и впитывать их эмоции и реакции, самому окунаться в них снова и снова. Видимо, рос Генрих там, где детей было либо слишком мало, либо не было вообще. Юноша вёл себя сдержанно, хотя несколько раз беззастенчиво гикал и носился с Пивзом на пару по коридорам, пугая до полусмерти младшекурсников и доводя до икоты бедолагу Филча. Но при отце становился шёлковым и послушным, почти беспрекословно выполняя все его просьбы. И это было удивительно. Удивительно тем, что Тсунаёши был прекрасно осведомлён о всех переделках, в которые Генрих уже успел вляпаться, но не наказывал и даже неудовольствия не выказывал. Возможно, всё решалось за закрытыми дверями и наглухо запертыми ставнями. И это было, сам Северус так считал, показателем. Всё решается в кругу посвящённых лиц, не распространяя семейные тайны за его пределы. Осторожность и надёжность. Это было тем самым показателем качества предоставляемых услуг. — Что ты скажешь о новом преподавателе, Драко? В ответ студент кривится — больше показательно — и машинально потирает кисть, которой недавно поймал жалящее от младшего Вихтенштайна. Северус со странным чувством понимает, что и Люциус потирал так же ладонь. И всё из-за семейки Вихтенштайн. Эту параллель он даже находит несколько забавной. Впрочем, получил Драко за дело, однако кислой обиды это не отменяло. Что-то в Малфое жаждало отмщения, но здравый смысл говорил, что соваться в незнакомый брод не следует. Прислушиваться к здравому смыслу было полезно, однако сам Драко нередко им пренебрегал, ссылаясь на «мой отец узнает о этом!», за что и платился. В этот раз, видимо, решил сделать исключение. Но время покажет. А всё воспитание разбаловавших его родителей. И если Нарциссе ещё было простительно, то вот от вёрткого, хваткого и, порой, жёсткого Люциуса Северус такого не ожидал. Как же он допустил такую расхлябанность и слабохарактерность? И норовитость, хотя та была больше семейной чертой, нежели привитой в результате разбалованности. — Я бы попросил выражаться более внятно. И пусть взгляд непроницаемых чёрных глаз буквально прожигал до костей, Драко лишь что-то зафыркал себе под нос и виновато опустил голову. В голосе крёстного он слышал привычные нотки язвительности и усталости. Надо было хорошо знать Северуса Снейпа, чтобы по полутонам его голоса различать настроение и эмоции. Драко считал, что знает его достаточно близко. — Он жуткий, — наконец, выговаривает Малфой и скользит взглядом по полкам с вертящимися серебристыми штуками, доставшимися нынешнему директору от предыдущего, и книгами. Сам студент был несколько нервным, дёрганным и постоянно тянулся потереть пострадавшую намедни руку. — И сынок его — странный болван, — выплюнул он и поморщился. — Психопат настоящий. Северус, его в школе держать опасней, чем дементоров! — в голосе мальчишки прыгают высокие истеричные нотки, которые больше раздражают, нежели заставляют проникнуться ситуацией. Да и знал зельевар о склонности крестника к преувеличению фактов. История с гиппогриффом — прямой тому пример, царапинка на руке длиной и до дюйма не дотягивала, а верещания было, будто Клювокрыл Драко эту руку по плечо откусил. Похвальное стремление к увольнению некомпетентного преподавателя, однако Драко себя на посмешище выставил, так как каждый студент понимал, что рана несерьёзная. Северус неодобрительно поджал губы и спокойно, делая размеренные паузы, заговорил: — Он некомпетентен? Груб? Пользуется своим положением и показывает заклинания на учениках? Драко с подозрением прищурился, оглядывая крёстного, но напоровшись на строгий мрачный взгляд, сглотнул и отвёл глаза. «Себя, что ли, описывает?» Мысль, до конца не оформившаяся в его голове, буквально со свистом вылетела, стоило Снейпу переспросить: — Так что? — Н-нет, крёстный, ничего такого, — Малфой отрицательно мотнул головой. — Просто… он жуткий. Правда жуткий, как ты этого не заметил? От Вихтенштайна… — Мистера фон Вихтенштайна, — автоматически поправил его Снейп, и глазом не моргнув. Словно и не произносил ничего. — От мистера фон Вихтенштайна, — послушно повторил Драко, хотя было желание скривиться от необходимости поддерживать малейшие признаки уважения к тому, кого сам подросток если не боялся, то очень сильно опасался. Боялся, на самом-то деле. — От него такая сила идёт, она к месту примораживает. Он… тёмный маг? Северус поморщился. Любые притеснения магов по вектору их силы для него были чем-то… несправедливым. Человек не выбирает, каким ему родиться. И несмотря на то, что в Англии и на прилежащих островах преобладали волшебники светлых и нейтральных направленностей, существование тёмных и чёрных невозможно было отрицать и принижать. Где свет — там тень, это закон мироздания. И откуда взялось такое предубеждение у Драко, Северус даже не знал. Род Малфоев был нейтральным. Хотя поговаривали, что основатель его выходил даже не из тёмных, а из истинно чёрных. Сам Люциус об этом как-то упомянул. Магия перетекает из одной формы в другую. Но, как это обычно бывает, предубеждения насчёт вектора магии — благодатная почва для расслоения общества и развязывания войн. И Воландеморт, ярый приверженец тёмной магии, воюющий со светлыми и нейтралами… только доказывает всю глупость своей затеи. Когда-то Северус считал иначе. Сейчас же он, видимо, повзрослел. — Чёрный, мистер Малфой. Истинно. Чёрный. — П-профессор! — Драко подскочил из кресла, будто его соплохвост цапнул пониже поясницы, и резко обернулся в сторону входной двери. Северус с подозрением прищурился, но промолчал на вмешательство в чужой разговор. Тсунаёши расплылся в насмешливой улыбке, тонко граничащей с раздражением и пониманием. Хотя Снейп остро чувствовал, что раздражение вызвано далеко не высказыванием крестника. Малфой вспыхнул маковым цветом, поджал губы и замялся, неловко переступив с ноги на ногу. — Прошу меня простить, — он коротко поклонился, стараясь не смотреть на преподавателя вообще. Лишь бросал украдкой короткие взгляды на крёстного. От Северуса не укрылась мелкая дрожь в теле и выступившая на висках испарина. Находиться рядом с профессором ЗОТИ для студента было… трудно. Это удивляло, даже обескураживало в какой-то степени. — Всё в порядке, мистер Малфой. Просто запомните на будущее, юноша, — назидательно произнёс Вихтенштайн, медленно подходя к директорскому столу. Вид он имел вполне расслабленный и привычный уже снисходительный. От былого раздражения не осталось и следа. Снейп по-прежнему молчал, не спеша вмешиваться. Он с интересом прислушивался к словам этого человека, вызывающего противоречивые чувства. Таких людей Северус знал от силы десяток. — Птица не выбирает себе крылья, дракон не выбирает себе шкуру, маг не выбирает направленность, — пространственно начал Вихтенштайн, неопределённо взмахнув ладонью. — Они все получают дары от Жизни и Магии и в их силах только попытаться развить свои способности до максимально высокого уровня мастерства. Поэтому, порицая тёмную магию, Вы, мистер Малфой, только доказываете свою невежественность по отношению к магам, имеющим это направление. Вашего далёкого предка, — на этих словах Драко резко вскинул голову и взволнованно сжал кулаки; Тсунаёши дёрнул уголками губ на его реакцию, — никогда не останавливала его принадлежность к чёрным. И то, что его потомки стали нейтралами — не больше, чем стечение обстоятельств. Что же, мне считать Вас мировым злом, мистер Малфой? — тон Вихтенштайна стал каким-то… игривым. Игривым и опасным. Он улыбнулся чуть шире и подался немного вперёд, нависая над дрожащим студентом, словно играя мышью в кошачьих лапах. Драко в ответ и слова из себя выдавить не мог, лишь со священным ужасом попятился назад, едва не рухнув обратно в кресло. — Мистер фон Вихтенштайн, — встрял Северус, приподнимаясь со своего места. — Вы что-то хотели? — он глянул на дрожащего едва ли не в ужасе крестника. — Мистер Малфой. — Д-да, сэр? — тихо пискнул Драко, едва не сорвавшись на фальцет. — Можете быть свободны, — Северус указал подбородком на выход и проследил, как студент сорвался с места, даже не попрощавшись. Вихтенштайн проводил его весёлым взглядом и выпрямился. — С каждым годом маги становятся всё глупее и безнадёжнее, — разочарованно покачал головой Тсунаёши, глубоко вздохнув, и без приглашения присел в кресло, которое до этого занимал Драко. — Как Генри? — Вы пришли сюда только за тем, чтобы узнать, как поживает Ваш сын? — Ну, — Тсунаёши тонко улыбнулся и посмотрел на Снейпа из-под рыжих ресниц. — Он мальчик особенный. Надеюсь, ничего, за рамки вон выходящего, не случилось? — Смею надеяться, нет, — степенно произнёс Северус. Слова Вихтенштайна о предке Драко весьма… впечатлили. Люциус настолько ему доверяет, что посвятил в такие подробности? В семейные тайны? Даже сам Северус знал, что предок Малфоев был «не совсем нейтралом», со слов того же Люциуса, а тут такие познания. — По крайней мере, шарканье с Пивзом по коридорам после отбоя для Вас нарушением не считается? — с флёром раздражения высказался зеьевар, скривив губы в недовольстве. — Сбитый режим сна, — бледно улыбнулся Вихтенштайн и сложил ладони на колене, закинув ногу на ногу. — Он слишком много времени проводит с одним из своих наставников и часто забывает о времени. Юность она такая, за временем совершенно некогда следить, — в улыбке профессора появилось что-то ещё. На пару мгновений оно заняло главенствующую роль во всём выражении его лица, но бесследно пропало, оставив после себя лишь изогнутые в усмешке губы. — Помимо всего прочего, директор, на эти выходные мне придётся отлучиться… по семейным обстоятельствам, — обтекаемо обрисовал ситуацию Тсунаёши. Северус приподнял бровь. — Как Вам будет угодно, но к занятиям в понедельник Вы, полагаю, не явитесь. На каком из составленных разделов Вы остановились с пятым курсом? — О, прошу прощения, но учебную программу я составил самостоятельно. И доверить её ведение кому-либо другому не могу, так же, как и отойти от неё хотя бы на шаг, а потому прибуду в воскресенье вечером. Ваша… консервативность иногда переходит в паранойю, знаете? Как я и говорил, с каждым годом всё больше глупцов, не в обиду будет сказано, занимаются тем, чем им не положено. Где это видано, чтобы использовать перечень только светлых заклятий? Каждый раздел уникален тем, что цельным его делает наличие нескольких направленностей. Чтобы знать, как бороться с умертвием, надо знать, как умертвие живёт и какие заклинания поддерживают его активность. Не поймите неправильно, но даже малефик (необученный, к слову), который «наложил на должность профессора ЗОТИ проклятие», наложил только заклятие и то — исключительно светлое, вопреки своему вектору. Простите за любопытство и не сочтите за грубость (с английским менталитетом я знаком посредственно), но у вас тут так принято? — Малефик? — потрясённо произнёс Снейп. Он и не знал, что Тёмный Лорд является малефиком. Хотя… круциатусы у него выходили куда мощнее и действеннее, чем у той же Лестрейндж. Хотя дури и безумия в темпераментной дамочке было на троих Тёмных Лордов сразу. — Мистер Снейп, — Тсунаёши поджал губы и вздохнул, словно в сотый раз уже повторяет прописную истину, — я достаточно компетентен в этом вопросе и отличить проклятия от заклятий способен, не смотрите на внешность. Вам как человеку, видавшему виды, должно быть известно — она бывает обманчива. Давить на больные мозоли — лишь одна из попыток образумить такого человека, как Северус Снейп. Они весьма прагматичны, но… имеют склонность к ослиному упрямству и самопожертвованию. И мазохизму. Без должного стимула не рассмотрят бревно в своём глазу. — Ах, да… У нас объявился неожиданный гость. Не сочтите за трусость, но… с представителями этого рода я в не очень хороших отношениях, — Вихтенштайн перебрал пальцами в воздухе. — Да и скрывать я его не намерен. Лишь разобраться хочу кое в чём. Северус весь обратился в слух. В Англии немного родов, заставляющих большинство магов быть с ними на ножах или в вооружённом нейтралитете, даже знакомых лишь заочно. Уж не?.. — О ком Вы ведёте речь? — опаска, больше похожая на надежду, что его ожидания не оправдаются, в голосе Северуса позабавила бы Тсунаёши, если бы в последнее время его не нагружали таким количеством проблем и неурядиц. — Сириус Блэк. …всё-таки Блэк. Вихтенштайну послышалось, как внутри у Северуса Снейпа что-то рухнуло. Не иначе как надежда. Она, вроде бы, умирает последней? Ирония. Тсунаёши бледно улыбается и чувствует на языке металлический сладковатый привкус. Он как сейчас помнит, что именно кровь забивала его рот, когда у него внутри в агонии умирала надежда. Никогда не забудет.