Значение слова «Семья»

Незнакомцы слишком уж зачастили в их замок, понимает Невилл, когда видит, как от ворот, ведущих к Хогсмиду, по направлению к замку идёт двое незнакомых магов. Тёмная, как сам мрак, мантия, полы которой огромными крыльями развивающиеся за спиной идущего впереди. У него (наверняка это мужчина, но Лонгботтом точно сказать не может из-за расстояния, хотя второй явно идёт женщина, загорелую кожу в декольте — парень чувствует, как горят уши — очень даже видно) светлые, очень светлые малфоевские волосы заметно издалека. Рон рядом брезгливо морщится и буквально выплёвывает: — Малфои. И что им в своём гадюшнике не сидится. Уизли сплёвывает в сторону незнакомцев и разворачивается к замку, закидывая сумку на плечо. Дин пожимает плечами и отправляется за сокурсником. Невилл продолжает разглядывать гостей, дожидаясь, пока они приблизятся. Любопытство брало верх, да и (по-хорошему) проводить бы их надо было хотя бы до директора. Или коридора, ведущего к его кабинету. — Ты идёшь? — Рон оглянулся на застывшего друга. Тот мотнул головой: — Я вас потом догоню, — нерешительно ответил Лонгботтом, глядя на незнакомцев. Не Малфой. Бледный (не по аристократически — скорее, как Снейп), светловолосый, что делало его больше похожим на приведение, с брезгливо-раздражённым выражением на лице, на котором сильно выделялись ярко-зелёные глаза. Иностранец, это Лонгботтом сразу понимает, не англичанин, хотя едкое «с дороги», брошенное какому-то третьекурснику с Равенкло, произнесено без акцента. Следом идёт ещё не женщина, но уже не девушка. От неё веет зрелостью, взрослостью, чем-то… соблазнительным, влекущим. Она тонко улыбается, глядит из-под полуопущенных ресниц и поправляет тёмно-зелёную мантию на плечах, скрывая разрез на блузе. Думать становится как-то легче. У незнакомки едко-розовые волосы, мятно-зелёные глаза и загорелая кожа. Невилл тяжело сглатывает, борясь с желанием отскочить подальше от намеревающегося пронестись мимо него незнакомца. — Погоди, Хаято, — девушка успевает схватить мужчину под локоть. Тот весь напрягается и с неприязнью смотрит на её руку. — Бьянки, — он только начинает говорить, но в голосе его ни с чем не сравнимый яд, предвещающий длинный обвинительный монолог. Названная Бьянки тут же убирает руку и продолжает мягко улыбаться, глядя ему в лицо. Невилл недоумевает, как можно огрызаться на такое прекрасное существо, как… Он коротко мотает головой, пытаясь вытряхнуть какие-то странные мысли. — Этот юноша явно хочет что-то сказать, — Велено усмехается, чуть — самую капельку — наклоняет голову вбок. Медленно, тягуче, маняще, она сосредоточение флюидов, будоражит кровь одним взглядом и чуть больше положенного оголённой кожей. Бьянки кажется ласковой бродячей кошкой, показывающей себя во всей своей дикой обворожительной красе. Хаято морщится, оглядывает студента внимательным взглядом и дёргает уголком губ вниз, притом вздёргивая бровь. Он очень… Невилл тяжело сглатывает, невольно отступая на шаг. Этот Хаято сильно похож на Снейпа, на Ужас Подземелий. Увидь его Рон поближе, точно бы сравнил с директором. И если от Снейпа веяло угрюмостью и обещанием заавадить, а то и загрызть, то от этого гостя — опасностью, чем-то диким, холодком стекающим по спине, заставляющим пальцы на ногах поджиматься от страха. — Ну-ну, дорогой, Хаято людей не убивает, — Бьянки мягко берёт Лонгботтома под локоть, прижимаясь к студенту бедром, и чуть тянет на себя. Она улыбается, хитро и даже коварно, чуть щурит глаза и выразительно склоняет голову к плечу. У Невилла душа в пятки уходит (не то от страха, не то от подкатывающего возбуждения, а вместе с тем от стыда), он краснеет, неловко пытается выговорить что-то неразборчивое, на что Велено нежно поглаживает его по предплечью, словно успокаивая, и тихо говорит: — Спокойно, юноша, просто проводите нас к Тсунаёши фон Вихтенштайну. Вас же не затруднит? — она улыбается так обворожительно, что у Лонгботтома просто нет сил отказать, несмотря на неловкость и желание поскорее отсюда сбежать. Он дёрганно кивает, как болванчик, и вытягивается по струнке, стараясь свести к минимуму соприкосновение с женским бедром. Хаято резко разворачивается к замку и бросает короткое ледяное: — Чудно. Невиллу хочется позорно сбежать. Велено улыбается брату вслед и чуть тянет студента на себя, вынуждая того идти. — Как ваше имя, юноша? Невилл глядит на Бьянки, такую завораживающую, чем-то неуловимо опасную (это не похорошевшая Грейнджер и не очаровательная в своей чудоковатости Луна, не гордые холодные слизеринки и не привлекательные иностранной красотой сёстры Патил), она кажется водой, мягкой, текучей, словно ручей. Наполненный смертельной отравой. — Н-невилл. Невилл Лонгбот-т-том, — заикаясь, выговорил юноша под смешок Велено. — Бьянки Велено, приятно познакомиться, юноша. А этот ворчун впереди, — она кивнула на мрачного Гокудеру, который передёрнул плечами, — мой брат, Хаято. — Ancora una parola, donna, e ti strangolerò [Ещё одно слово, женщина, и я тебя придушу], — зло проговорил он, буквально скороговоркой. Удивительно, что Бьянки умудрилась разобрать что-то из его скорой речи. Невилл слышал только большое количество выделяющихся в звучании эр. Велено тонко улыбнулась, кинув раздражённому брату лёгкое беспалочковое жалящее пониже поясницы. Тот чуть подскочил и зло зашипел уже на латыни. — Ti amo anch'io, cara [Я тоже люблю тебя, милый], — елейным голосом протянула Бьянки и тихо рассмеялась. У Бьянки смех был больше похож на весёлое фырканье, а также у неё был небольшой акцент, она всё порывалась произнести эр как-то по-особому, чуть рычаще. Большая дикая кошка, ласково подставляющая голову под ладонь до неизвестного времени. — Расслабьтесь, юноша, — Бьянки мягко похлопала разволновавшегося Лонгботтома по предплечью и вильнула бедром, задевая студента, нарочно пытаясь смутить и искренне этим наслаждаясь. Тот, казалось, забыл, как дышать. — Я Вас не съем, — игриво шепнула она ему в ухо и тихо рассмеялась.

***

Когда они вошли под своды Хогвартса, то произвели фурор. Особенно Невилл. Ему улюлюкали вслед, свистели и даже выкрикивали что-то восторженное — сам он ничего толком разобрать не мог из-за стучащего в висках пульса. Бьянки буквально вела его, хотя он сам должен был указывать направление. Девушка улыбалась, почти незаметно виляла бёдрами и всё порывалась коснуться Лонгботтома чуть сильнее, чуть откровенней, хотя по лицу её ничего подобного сказать нельзя было. Интерес к новым людям и местам, странное удовлетворение и довольство, она была расслаблена настолько, насколько не может быть расслаблен человек, впервые явившийся в школу чародейства и волшебства. Хаято всё так же шёл впереди, и студенты шарахались от него в стороны, даже если стояли к нему спиной, будто чувствовали, что сзади на них надвигается хогвартс-экспресс. А кто-то из младшекурсников (второй курс, вероятно), успевших вкусить преподавание Ужаса Подземелий, со священным ужасом прошептал: — Снейп. На это Гокудера передёрнул плечами (Бьянки знала, что это от излишнего внимания и упоминания его кумира всуе) и стал двигаться, казалось, ещё быстрее и дёрганнее. Его шаги эхом отдавались в коридорах, а мантия огромными крыльями развевалась за спиной. Знал бы Хаято, как близок сейчас к именитому зельевару. Когда они подошли к преподавательским покоям, Невилл озадаченно огляделся. Хаято уже стучал в тяжёлую дверь, а студент всё никак не мог взять в толк, откуда эти гости знают, куда надо было идти. И зачем его с собой пригласили, раз всё-таки знают. Не дождавшись ответа, Хаято толкнул дверь и уверенно шагнул вперёд. Лонгботтом даже заикнуться о вероятности их ошибки не успел. Бьянки последний раз похлопала его по предплечью и пальцем надавила на челюсть снизу, вынуждая закрыть рот. Невилл вспыхнул ещё одним приступом смущения, слушая голос иностранки. — Не стоит так сильно удивляться. У Хаято профессиональная… — Велено лукаво прищурила глаза, — чуйка. — А… директор? Разве не к директору надо сначала? — вдруг вспомнил гриффиндорец и попытался было дёрнуться в сторону директорской башни, но Бьянки придержала его за локоть, который до сих пор не отпустила, не спеша заходить вслед за братом. Сейчас она выглядела более серьёзно и собрано, хоть обманчивая мягкость застилала глаза. — Попридержи коней, милый, — она тонко улыбнулась — ухмыльнулась — и сжала пальцы на чужом локте сильнее положенного, вынуждая Невилла чуть поморщиться. — Нам нужен только Тсунаёши фон Вихтенштайн, никто боле. А антиаппарационные чары подпортили нам планы, пустив только за ограду. Поэтому прошу простить за беспокойство, но в Ваших услугах, юноша, мы больше не нуждаемся. Лицо её по-прежнему выражало только вежливый интерес и мягкость, скрытую за ней настороженность и опасность. Лонгботтом не сомневался, что проклясть эта волшебница сможет на два счёта. — Спасибо, что проводили. Всего хорошего, — едва ли не пропела Бьянки, захлопывая дверь. Лонгботтом соляным столбом застыл посреди коридора, бездумно глядя на закрывшуюся дверь. Он не знал, что делать и куда бежать, кому говорить о том, что в замке посторонние, и почему внутри у него всё разрывается от желания убежать подальше и забыть всё, как страшный сон. Невилл не знал, сколько времени прошло, но вдруг дверь открылась и в коридор буквально вытолкнули младшего Вихтенштайна. Гриффиндорец снова застыл, не зная, что делать. Генри же вдохнул поглубже, успокаиваясь, и резко развернулся к двери, мстительно долбанув по ней ногой. В последнее время ему становилось всё труднее управляться с собственной магией. Она становилась какой-то дикой, не поддающейся командам и пожеланиям, пенилась и бурлила, хотя должна была литься по телу ровным потоком. Тсунаёши мягко подсказал — его время скоро придёт, от этого кровь стыла в жилах. Это было волнительно и вместе с тем страшно — а что, если он не справится? В старых, видавших виды рукописях говорилось, что некоторые провалившие испытание обращались вороном. Они становились заложниками собственных тел, обрастали перьями и не могли говорить, даже ментально, без постороннего вмешательства. Тем сильнее был страх провалиться. И вместе с тем горше становилась обида на скрывающего подводные камни отца. В последнее время Тсунаёши слишком часто стал от него что-то скрывать, выставлять за дверь во время важных разговоров и отвлекать на что-то несущественное. Это раздражало, доводило до бешенства и вместе с тем — до крайней степени обеспокоенности. Недомолвки, секреты, тайны за семью замками, тайнами не являющиеся. Вся его жизнь построена на этом. Генри вдыхает поглубже, пытаясь самостоятельно успокоить магию внутри себя, вычистить эмоциональный фон и расслабиться настолько, насколько позволяет ситуация. Получается с трудом, он даже сомневается, что Мукуро смог бы ему помочь. Как ни странно — Вихтенштайн переключается на мысли о наставнике — учителем для него больше был Рокудо, а не отец, хотя у того опыта на этом поприще было побольше. Мукуро поделился с ним, что Генри стал первым его учеником, не считая Ламбо, который от Рокудо в раннем нежном возрасте убегал в слезах. Генри, конечно, попервости тоже слёзы от страха по лицу размазывал, подскакивая посреди ночи от кошмаров, а потом бежал в отцовскую спальню, подкатываясь под его тёплый бок. Но потом пообвыкся, привык к странной манере учителя говорить и вести себя и наловчился пропускать особо неприятные моменты мимо ушей. Мысли о первых его годах в Ловушке Дьявола теплотой отзывались внутри, от них становилось легче, светлее. Это были, наверное, самые счастливые воспоминания, которые Генри использовал для призыва потронуса на всякий случай, малёк. Мукуро многому его научил, хотя иногда заслуживал укоризненного взгляда от Хроме за особо детальные описания его действий в бурной молодости (а было это действительно давно и бурно, по большей части кроваво), о которых рассказывать было явно лишним. Именно от него Вихтенштайн перенял многие свои привычки (и даже хотел волосы отрастить на манер Рокудо, что вряд ли бы вышло, у него они в крупные кольца завиваются, когда отрастают ниже плеч). Иллюзионист над ним только снисходительно посмеивался. Это всё позволяет вздохнуть свободно, привести мысли и чувства в порядок, на выдохе расслабленно опустить ладони. Генри не сразу заметил замершего в нерешительности парня с Гриффиндора. Коренастый, светловолосый, с красными пятнами на бледном лице. Генри задумчиво пожевал губами и с отстранённостью задал вопрос будто в никуда: — Ты заболел? Студент дёрнулся, чуть шарахнувшись в сторону, и вытаращил глаза, будто бы только заметил его. Вихтенштайн насмешливо хмыкнул. — Тебе бы к медику. Выглядишь… знаешь, так себе, — Генри прищурился, жестом показав «не очень». Невилл рвано кивнул и подобрался, будто бы готовясь к отражению атаки. Генри озадаченно нахмурился. — У меня с лицом что-то не так? — вдруг спросил он, гриффиндорец вздрогнул и отрицательно замотал головой. — А что тогда? — Ты знаешь… — осторожно начал Невилл, — кто эти люди? — он кивнул на дверь. Уж кто-кто, а сын профессора ЗОТИ должен был что-то знать. Или нет, раз его за дверь выперли. Генрих озадаченно моргнул, и почесал затылок, оглянувшись на дверь в отцовские покои. — Ну да, это ученики отца, — он пожал плечами. — Правда, что они тут забыли, понятия не имею, Хаято вообще в Румынии должен был быть. Он говорил, — Вихтенштайн подаётся вперёд, лицо его принимает живое выражение, сменившее собой растерянность и озадаченность, — что там есть несколько драконьих заповедников. Но меня с собой не взял бы ни за что, Би его за это по головке не погладила бы. Лонгботтом кивает — непонятно чему — и немного расслабляется. Генрих для него был человеком относительно простым, ребята рассказывали, что общаться с ним легко, он много чего знает и понимает, может подстроиться под собеседника или просто покивать в нужных моментах, если не понимает, о чём речь. Например, Генрих обожал мётлы и скорость, но в квиддич ни разу в жизни не играл, поэтому мог только внимательно слушать хвалебные оды в честь славного вида спорта и вставлять редкие комментарии. Но было в Генри что-то, что заставляло быть настороже. Наверное, факт того, кем являлся его отец. А вот его-то Невилл немного (ложь) побаивается. Тсунаёши фон Вихтенштайн хоть и был мягок, но вместе с тем был странно жёстким на своих занятиях, становясь буквально другим человеком, пресекающим любое неосторожное движение палочкой в процессе произнесения заклинания, следящим за каждым шагом и каждым взмахом; порой на фоне этого страх перед Снейпом мерк, застилая глаза ещё большим страхом и заставляя колени дрожать от слепого ужаса ошибиться. Студенты предполагали, что из-за очередной смены преподавателя смогут наконец чуть расслабиться, но замена Ужаса Подземелий, будучи в обычное время мягким, отстранённым человеком, на парах превращалась в требовательное чудовище. Он говорил о таких вещах, о которых английские дети и помыслить не могли. Вы не более чем простые палочки для магии, проводники, преобразующие её, пропуская через своё тело и направляя в упрощающий поток артефакт. И только от человека зависит, какие заклинания у него получатся — тёмные или светлые. Магия одна на всех, нет ни светлой, ни тёмной — всё дело в проводниках. Вбейте себе это в головешки и вспоминайте всякий раз, как захотите пощеголять светлой магией, будучи истинно чёрными. Именно поэтому, мистер Финниган, вам не следует обращаться к светлым заклинаниям с нахрапа, магия не любит, когда попирают её законы. На крайний случай будьте осторожны и внимательны. Если я вдруг узнаю, что из-за чьей-либо направленности (вектора, если угодно), у кого-то появится желание к травле, я этому мистеру или мисс не позавидую, будьте уверены. И никакой Великий Альбус Дамблдор вам не поможет. Невилл пожал плечами — опять незнамо зачем — и вдруг вспомнил, что забыл про сумку, когда к нему подошли гости. Парень схватился за голову и коротко провыл что-то невразумительное с отпечатавшейся на лице досадой. — Сумка! И ломанулся со всех ног, выпучив глаза. Генрих, будучи сильно удивлённым, отскочил в сторону, с интересом проследив за тем, как грифф скрывается за поворотом.

***

Тсунаёши сложил ладони вместе и приложил их к губам, обдумывая ситуацию. Хаято осмотрел Сириуса со всех сторон, наложил несколько диагностических, пофыркал от псиного запаха, въевшегося в кожу, под смешки Бьянки. Всё ей было весело, ни к чему Велено серьёзно не относилась ни разу в жизни, в отличие от чрезмерно серьёзного брата. — Чёртовы анимаги, — Хаято шикнул себе под нос и приподнял лицо Блэка повыше, внимательно всматриваясь в зрачки. — Самые неприятные пациенты. Бьянки хмыкнула и закинула ногу на ногу. С братом она прилетела за компанию и чтобы в случае чего подсобить ему при пересечении границ, всё же вспыльчивый норов оборотней она успела изучить достаточно, чтобы с точностью сказать, что её брат обязательно нарвётся на неприятности. Хаято всегда был таким, притягивал неприятности, словно магнит. Да и сама она медиком является, могла бы помочь. — Ты же любишь трудности, — Велено усмехнулась. Гокудера наградил её мрачным взглядом и брезгливо приподнятой губой. — Трудности. Но не псов. — Ты разбиваешь Такеши сердце. Тсунаёши хмыкнул, но комментировать не стал. По факту, не любил Хаято всех. И людей, и оборотней, и дементоров. И тот факт, что сам он является оборотнем, нисколько ему не мешал. — Общее истощение, шоковая травма на фоне сильного стресса, хронические недоедание и недосып, воспаление почек и прочая мерзость. И это только малая часть. Такое ощущение, что из могилы откопали, отмыли, а душу по дороге потеряли, — Хаято брезгливо морщится, но крайне мягко укладывает чужую голову на трансфигурированную кушетку. Губы Тсунаёши дрогнули в кривой ухмылке. Хаято имел поразительную «чуйку», как выражается Бьянки. Он мог с лёгкостью ткнуть пальцем в небо и не прогадать, случайно, специально ли — факт оставался фактом, у Гокудеры звериная интуиция, развитая на полную катушку. И, как ни странно, в большинстве своём Хаято не знает, насколько бывает близок к истине, проходя мимо, будто вообще ничего в упор не увидел. Парадокс, не иначе. Слепец. Глупец. Гений. И просто хороший, в общем-то, парень, если не брать в расчёт его мерзкий характер и привычку лаять на каждого, кто ему не понравился. — Что касается каши в его, — Гокудера пальцем стучит себе по лбу, — голове, сказать ничего не могу. Ты знаешь, псов я ненавижу, чисто физически не потяну. Но лечить его надо срочно, пока не окочурился. С этим только могут проблемы возникнуть, в Британии… — Гокудера говоряще кривится и поджимает губы, подбирая слова покорректнее. — Дурдом в Британии, ты и сам прекрасно знаешь. Вихтенштайн вздыхает. Да, знает. В Японии до какого-то момента было что-то похожее, в Австралии тоже. В каждом изолированном государстве наступал момент отрицания многих вещей, вплоть до полного маразма доходило. Слежки, репрессии, тотальный контроль продаж и покупок, строгая цензура и огромные списки запрещённых вещей. — Проще смотаться в Италию и обратно вернуться с необходимыми зельями и составами, чем колупаться с яблочными огрызками. Гокудера говорит прямо, от наставника что-либо скрывать он не видел смысла. От кого-нибудь другого, впрочем, тоже. Что в голове, то на языке, но чаще всего язык за головой не поспевал. Хаято, конечно, не болтун, но если заведётся, то заткнуть его сможет только Хибари. Одним фактом того, что рядом с ним одним и тем же воздухом подышал. — Портключ, я так понимаю, до Италии надо оформлять долго и нудно? — Бьянки ведёт плечом и недовольно морщится, разглядывая потолок. Бумажную волокиту и офисы она на дух не переносила, а чтобы получить мало-мальски годный артефакт, пришлось бы обивать все пороги британского Министерства. К иностранцам здесь не ахти какое радушное отношение, но не гнобят, на этом хоть спасибо. Хотя на Хаято косились очень даже говоряще, мол, только дай повод. Оборотень в ответ скалил клыки и низко рычал — попробуйте. А Бьянки брата выгораживала, расстегнув лишнюю пуговичку на блузке. Иногда получалось, иногда нет, тогда в ход шло что-то посерьёзнее демонстрации — вплоть до откровенного флирта, за что Хаято плевался ядом похлеще гадюки и выговаривал сестре всё, что думает по поводу подобных методов. Велено пожимала плечами. Что поделать, если многие мужчины падки на красивых женщин. Грех не пользоваться преимуществом, пока есть возможность. Но Хаято продолжает шипеть и плеваться, каждый раз вытягивая из сестры обещание так не делать, которое Бьянки каждый раз нарушает. Что поделать, многие женщины тоже падки на красивых мужчин. — Могу одолжить свой, — Тсунаёши рассеянно оглядывает комнату, пребывая в глубокой задумчивости. Сириус важен, это он чувствует всем нутром. К тому же Хаято не стал бы признавать того, что лечить надо срочно, и вряд ли бы из альтруизма впрягся работать. — Один из немногих проектов Ламбо, который вышел удачным. Хаято скептически хмыкнул. Бовино был узколобым. Гением, но узколобым. Как-то иначе Гокудера назвать его не мог. Ламбо мог сотворить виртуозный защитный амулет из фантика и дохлой букашки, но когда речь заходила о чём-то ином, по-настоящему стоящее давалось только с потом и кровью, долгими бессонными ночами и шестью килограммами леденцов. И бывало такое настолько редко, что все удачные попытки Бовино можно было посчитать на пальцах одной руки. — Не куксись, — Вихтенштайн привычно оглаживает пустышку на шее и глядит на ученика из-под полуопущенных ресниц. Апатия временами накатывала на него, примораживая к месту ленью и полным отсутствием желания что-либо делать. Обычно это не затягивалось надолго и имело под собой какую-то причину. — Все необходимые ингридиенты попроси у Хроме, Реохей перед отъездом привёз свежие животные образцы. К Мукуро лучше не лезь лишний раз, он в последнее время взвинченный. Хаято понимающе хмыкнул и чуть заметно кивнул. — Это из-за того типа? В голосе оборотня было мрачное веселье. Пока его не было, в Ловушке многое произошло. Не сказать, что Хаято был расстроен тем, что это всё пропустил — наоборот, он был рад, что ему не пришлось быть в центре урагана событий. Тсунаёши с недовольством кивнул. Томас Морволо Реддл был сущим наказанием. Не его личным, и Вихтенштайн не знал, злиться из-за этого или злорадствовать.