эпоха кислотных дождей

Чем больше человек теряет, тем больше он ценит то, что остаётся. При том, забирая по маленькому, по кусочку, судьба всегда готова отобрать самое большое и ценное в крайний момент, дабы окончательно разоружить противника и победить, надменно усмехнувшись да размахивая крупным, последним приобретённым трофеем прямо перед лицом. Этим ценным последним трофеем, который так боялся потерять Механик, был его сын.       К учёным со станции, также как и ко всей станции, он сначала относился вполне себе хорошо. Его не трогали власти, он спокойно зарабатывал в своей маленькой, уютной мастерской, чинил различные вещи, что было для души его больше приятным увлечением, нежели работой и очень любезно принимал от горожан всё — начиная от сломанных будильников и заканчивая автомобилями, а притаскивали и такое, так как Механик брал за починку машины сущие копейки. На проживание хватало, хватало на школу для своего единственного и горячо любимого сынишку, на пачку печенья к чаю и всё бы ничего, пока тень порока, бродившего по стране, не добралась и до него.        Сначала мастерскую обложили непомерным налогом. Это объяснилось Механику тем, что на усовершенствование страны, на развитие науки и огромных космических проектов требуются деньги, а так как научные центры, университеты, различного рода мелкие фирмы, торгующие техникой, мастерские, принадлежащие компаниям и частные мастерские имеют прямое отношение к продвижению этого дела, то им гарантировалось новое оборудование, переобучение и квалификация раз в год, а также много чего другого. Порабощённый сладостными речами, доверчивый по своей натуре Механик послушно отдавал часть заработной платы казне, но пришёл день, когда сообщилось — так и так, казна разорена, для науки хватило лишь постройки станции, однако вы не переживайте, дорогие люди, станция эта будет стараться до потери пульса, деньги она ваши оправдает. С большим недоверием Механик отнёсся к этим словам, сходил в управление, где его благодушно развернули и пообещали вернуть средства, однако шли дни, недели, месяцы и вполне себе добрый человек, лишённый полноценного пропитания, а особенно для ребёнка, который рос и которому всегда хотелось есть, становился чуточку злее.       Налог продолжали взымать, люди начали ходить на площади, размахивая флагами, Механик часто присоединялся к ним, сам удивляясь своему участию в общественной жизни: ему и не хотелось показываться, привлекать внимание, но всё делалось ради мальчика, и Механик, несмотря на весь свой суровый вид, грозное лицо и молчаливость продолжал мирно приходить, пока митинги не начали прерываться вмешательством не удовлетворённых королей вместе с огнестрельным оружием. — Я налог платить не буду! — с крепким акцентом сказал он тогда секретарше, а она, взвизгнув, бросилась звать охранников, те, в свою очередь, пригрозили расправой и вытолкнули Механика на улицу. Над нею, выше сетки проводов, по которым текли лживые новости о благосостоянии граждан, уже бурчало и сверкало странными, бледно-жёлтыми молниями подпорченное станцией небо. Позже из его нутра брызнул отравленный дождь, ибо станция выбрасывала в атмосферу немало яда, налетали шквальные ветра, а Механик, оскорблённый и обманутый, наотрез отказался платить деньги за мастерскую, пока в итоге всё не стало так плачевно, что пришлось сдать её правительству.       Куда уж хуже, остаться без работы в суровое время, когда начали работать даже на устаревших профессиях, например, чистка сапог, однако дни продолжали превращаться в ночи, темнели, как темнеют сердца тех, у кого в распоряжении имелось управление армией учёных, погодой и толпой людей, у многих из которых новости отобрали последние капли здравого рассудка: безмозглой толпой гораздо легче управлять. Это казалось страшным сном, fantastisch, как громко изумлялся Механик, отбрасывая газету за ужином и заставляя мальчика, сидящего напротив, смущённо опускать зелёные, полные несбывшихся надежд, глаза.       Механик терпел. Из-за проблем с сердцем ему совсем не хотелось брать в руки винтовку и усмирять недовольных, услужливо вылизывая обувь властям, а главной проблемой было даже то, что сердце это сформировалось не только больным, но и добрым, поэтому грабить кошельки прохожих казалось тоже так себе выходом. Его сын рос с невероятным потенциалом, такие мозги уж точно бы пригодились на станции, но так мало доверия Механик испытывал к станции теперь, к тем, кто лишал его понемногу всего, что так тепло и драгоценно. Он, обещая выпутаться, пошёл устраиваться работать в свою же мастерскую, и вроде бы всё должно наладиться — нет, не наладилось. Небо покрывалось смрадом и мраком, сгущались тучи, а новые владельцы мастерской, узнав, КТО явился к ним, сказали Механику, что он должен шестьдесят процентов зарплаты отдавать развитию станции, учёным, которые жизнями рискуют, чтобы государство процветало! Оставалось же от зарплаты, отдай он шестьдесят процентов учёным, всего ничего и Механик, вздёрнув брови, сжал кулак и, не ведая что творит, провёл им по щеке нового владельца.       Результат не заставил себя ждать: увольнение, насмешки, угрозы и, как говорилось, последний штрих для завершения картины, а именно — трофей.       Зеленоглазого мальчика, которые позже будут преследоваться для того, чтобы вывести новые гены, используя такой яркий, подаренный природой пигмент зажали в углу бритые верзилы, воспользовавшись его возвращением с занятий и избили так нещадно и сильно, что тот умер бы наверное, если бы мстители не наигрались. У одного из них был топор. И чтобы папаша наверняка больше не придирался к уставу, данному мастерской самим господом богом, мальчику отрубили руки. — Терпеть не могу вас и вашу станцию. — подытожил Механик, размешивая чай, скорее по привычке, сахара здесь не имелось уже сравнительно давно.       Учёный взглянул на мальчика — тот совсем потерял нить разговора и ушёл куда-то в себя. Отец наверняка сделал ему протезы, но уточнять у Учёного не хватило смелости и он молча отхлебнул пресный чай, подумав, что на станции ему бы не предоставили даже такой. — Я ушёл со станции потому что думал мы сможем что-то сделать с моими друзьями. — наконец сказал он как можно мягче, втираясь в доверие. В конце концов его не убили — это уже хорошо, мужчина оказался таким же пострадавшим, как и многие в городе, поэтому дрожь в голосе следовало уничтожить. — Они диссиденты, мои друзья.       Механик поднял на него полные боли глаза: — Зря я оставил вас. Что если что-то случится с моим сыном? Я этого себе никогда не прощу. Скажите лучше честно - вы специально сюда нагрянули, притворился раненым, пользуясь наивностью моего мальчика? Я ведь знаю, что дети нужны станции для генетических экспериментов. — У меня и мысли не было, друг мой! — воскликнул Учёный, понимая насколько будет трудно сладить с его спасителем, если тот так трепетно оберегает сынишку. Выпустив ложку, отчего она ударилась о дно стакана с лёгким, стеклянным звяканьем, Механик привстал и пристально посмотрел на Учёного. Тот поднял на него глаза и их взгляды — совершенно гениальные, цвет моря и цвет самих недр галактики — перемешались. Но читались в них абсолютно разные судьбы. — Я вам не есть друг. — коротко бросил Механик, а затем, словно устав от своей фразы, плюхнулся обратно на стул. Учёный грустно подумал, что сказано это было более из страха, чем из ненависти — злиться этот человек вообще, похоже, способен не был, если только его сына не отвезут на станцию ставить генетические эксперименты. Не прерывая сути разговора, Учёный продолжил, сделав свой голос настолько мягким, что в нём можно было купаться вечерами вместо тёплой ванны. Если бы не хрипотца, образовавшаяся от быстрого бега, от пуль, которые задевали его во время преследования, он бы неплохо заменил одного из тех проповедников церквей с приятными голосами и манерой речи: — Большое спасибо за вашу гостеприимность. Вы спасли мне жизнь. Если бы не ваш мальчик, возможно я продолжал бы работать там, на тиранов, и делать то, чего я делать никогда не хотел бы! Вы мне не верите? Должно быть, я выглядел отвратительно, когда вы меня подобрали. — он горько усмехнулся. — Я не желал той жизни, которую подготовила мне станция только потому, что я получил несколько докторских и закончил три университета. Я хотел помогать людям жить, а не проектировать против них биологическое оружие. И так как станция не дала мне сделать это в лучшие времена, мне бы хотелось помочь вам сейчас. —говорил он совершенно искренне, причём на данный момент, когда со штабом диссидентов случилось что-то невообразимо ужасное, оставаться одному стало бы прямой дорожкой в ад. — Есть ли у вас какие-нибудь мысли насчёт дальнейшего? Что вы будете делать в этом городе? Учёный неплохо отдохнул, его раны оказались не столь серьёзными, поэтому после пары переброшенных с живым человеком фраз его разум всё более прояснялся — он видел в окружающих его предметах не горы металлолома, а какие-то значимые детали, чертежи на стенах, которые он при пробуждении принял за детские рисунки, и всё это произвело долгожданный эффект осознания: а что действительно собирался делать обманутый государством Механик? Заново отстраивать мастерскую? — Почему я так должен верить в то, что ваши друзья есть диссиденты? — бросил вопрос на вопрос Механик, прищурив глаза. Его сын посмотрел на него с укоризной, но вновь промолчал: должно быть, у него имелись свои мысли на этот счёт, однако делиться ими ребёнок пока что не спешил. — Почему я должен верить в рассказы первого встречного, да ещё и учёного, которые делают из нашей страны рай? Почему я вообще должен теперь во что-то верить? «Ну что же, он хотя бы хорошо относится к диссидентам...» — пустив в свой разум оптимистичную мыслишку, подумал Учёный. И сказал: — Я премного вам благодарен, что вы одолжили мне эту футболку, однако если вы осматривали мой халат, в котором я прибыл, то в кармане имелось удостоверение, подтверждающее, что я работник станции. Теперь уж... Был работником станции. — он развёл руками, отчего вызвал у мальчика, который вновь перевёл взор на него, восхищение и лёгкую улыбку. — Там на оборотной стороне был потайной карман, внутри — карточка диссидентов. Я прятал её в своей комнате после того, как ворона друга принесла её к моему окну и перед побегом положил в кармашек для денег. Вначале я радостно удивлялся, как они не нашли её, когда прибирались, вытряхивали мои шкафы один за другим, выдвигали ящики, перелистывали книги? Ну а потом я догадался... Знаете, иногда библия это не такая уж бесполезная вещь - её никто не трогал по своим этическим соображениям, им запрещено, трогать её может только владелец, там, между страниц, я и спрятал свой пропуск в диссидентский штаб. — Мы уничтожили ваше удостоверение. — сложив руки перед собой, сказал Механик, и сердце Учёного ухнуло вниз, отчего он чуть не подавился чаем. Это же было очевидно — будь он на месте убитого горем отца, он бы уничтожил всё, что связано со станцией и находилось в радиусе хоть одного метра. Что теперь? Как доказать, что он не несёт вреда и безобиден, особенно без оружия, как маленькая мышка, пытающаяся присесть на яблоко? Не вернуться ему и без удостоверения и на станцию, там ждёт либо камера пыток, либо смерть. Механик поражал его своей продуманностью, но ещё больше саднила мысль о том, что этот самый Механик и приведёт его жизненный путь под ручку к самому концу. — Мне очень жаль, вы кажетесь мне хорошим человеком, но я не рисковать. Никогда не рисковать. — пытаясь выдавить из себя улыбку, разбавил наступившую тишину Механик и встал из-за стола. — Я лишь выполнил просьбу своего сына, помог вам перевязать раны и дать отдохнуть. Мне не стоило рассказывать историю о налогах, но ладно, я просто дам вам уйти сейчас, а если вы вздумаете вернуться с подкреплением, нас здесь уже не будет. — Папа. — подал голос мальчик, тоже вставая из-за стола. Он прозвучал несколько взбудоражено и стыдливо, но совсем без сожаления. — Прости меня. Но я сохранил карточку диссидентов, она выпала из кармашка и я положил её к себе, мне показалось, она могла бы помочь нам как-нибудь в будущем... Бросив усталый взгляд на сына, Механик вздохнул. Карточка же могла оказаться подделкой. Что решает кусок бумаги в их тяжёлое время? — Что решает кусок бумаги в это тяжёлое время? — спросил он вслух, сам того не замечая. — Практически всё. — ответил ему Учёный, уже машинально, так как надежды на спасение у него практически не оставалось. Последнее слово оставалось за Механиком. Учёный заметил, что он как-то нервно поглядывал на то помещение, где расположил «гостя» на отдых. Дело было в чертежах на стенах, об этом Учёный догадался сразу. Некоторое время все трое сидели молча. Затем Механик собрал остывшие кружки, повернулся и направился к самодельной раковине. Учёный и мальчишка проводили его взглядами, и если Учёный посчитал, что пора бы ему, наверное, сдаться судьбе и выйти на улицу, прихватив свою последнюю сохранившуюся карточку диссидента, то сын Механика этого стерпеть не мог. — Папочка! — воскликнул он и голос его вздрогнул. — Пускай останется. Но вы учтите. — он даже не повернулся, но у Учёного от сердца отлегло и засияло там светом тёплым, солнечным. — Через пару дней мы отправляемся в другое место. И после этого, я надеюсь, мы больше никогда не увидимся.