Слышишь, если спросят, то ты ничего не видел

У него руки пропахли хвоей и травой. И такие теплые, шершавые, грубые, как у взрослого мужчины. А лицо тусклое и бледное. Но красивое. Сжимает лезвие в тоненьких пальчиках, и мочит в слезах обтянутые скулы. Бледная фарфоровая кожа почти прозрачная, просвечивает сеточку из дорожек голубых вен. Тонкие клубничные губы подрагивают в неуверенной, растерянной улыбке, а певица из пыльного телика на фоне рвет голос в очередном любовном куплете. Смотрит в собственное отражение в зеркале, будто изучает себя в искажении стекла в первый раз. А он ведь никогда не был слишком красивый. Большие голубые глаза двумя бездонными опушками выделялись на остром лице слишком худоватого мальчишки, копна злобных, запутанных волос, как будто в его прядках поселился ветер. Тот самый прохожий, который прячет бездомных кошек под своим слишком длинным плащом, донашиваемым за старшим братом. Который, если и вставит слово в разговор, то всегда матное. Лезвие, прижатое к молочной коже. Он дрожит, смеется, кусает мягкий рукав клетчатой рубашки, чтобы успокоиться. Ведь хулиганы не плачут. Проводит, и тихо скулит, из длинной глубокой ранки, идущей прямо вдоль по касательной, стекают алые струйки на белый кафель, разбавляя собственной красной чистоту плитки. А мамка с странной химией на голове неестественного цвета снова ловит бэд-трип, пока ее милый сынишка ловит голыми руками за хвосты кометы красных звездных струек на космосе собственных запястий. В царапинах на лице где-то потерялась вся любовь, выгорела на солнце. Заболоченные опушки глаз любят ласково провожать закаты, и встречать рассветы на холодной улице, с пакетом бланта в руках. А этот — особенный. Из забинтованных рук проходят куча бабла и травы за одну ночь, и все довольны, все счастливы. В подворотне в закоулках города редко встретишь кого-то ночью, кто идет сюда не за порцией удовольствия в кровь. Поэтому, когда Слава слышит шаги, он настороженно смотрит вдаль, немного расшатанный от веществ, гуляющих по венам. — Мирон Янович, вас мама не учила, что по Хабаровску ночью нельзя гулять? Особенно таким умным мальчикам, как вы. Карелин не дает ему пройти, загородив проход рукой. Он хочет увидеть чужой испуганный взгляд, но когда Мир поднимает лицо, видит лишь расширенные зрачки. Серьезно? Мирон? Наркотики? Он даже чуть опешил. — Слав, пошел нахер, дай пройти, — развязно толкает, и когда Слава толкает в ответ, до одури сильно сжимает тонкое запястье, заставляя Карелина зашипеть, замахнуться. Он, вообще-то, не собирался здесь драться, он даже не ударил, но Мирону этого жеста хватает. Мирон думает, что он и пальцем бы его не тронул, если бы Слава просто ушел, но по каким-то причинам, он выбирает другую стратегию, со страхом смотрит в глаза оппоненту, пытается оправдаться затравленным голосом и, подумать только, начинает пятиться. Всё это выглядит, как ёбаная провокация, и она действительно срабатывает, Янович чувствует себя взбешенным. В их случае не агрессия порождает страх, а наоборот, Мирон видит чужой испуг и чувствует, что у него есть все основания отпиздить ублюдка. — Слава, блядь, какой же ты отбитый. Ты можешь не трогать меня? Хоть один день, оставь меня в покое. Все ощущения сливаются в непонятный водоворот, он зол, раздражен и обдолбан. Улыбается, хватая за плечо, разворачивая и со всей дури толкая на стенку, прямо возле входа в арку. Во всем теле неописуемый прилив силы и адреналина, он себя в такой хорошей форме никогда в жизни не чувствовал, вот только осознание того, откуда у него эта форма, прошибает до костей. — Доволен? Я дотронулся до тебя, нравится? Прекрати блядь вертеться! Ещё раз ударив парня о стену, Мирон злобно смотрит снизу вверх, почти не думая хватает чужие волосы и с силой сжимает в кулаке, чуть оттягивая вбок, чтобы уёбку пришлось наклонить голову, ударяя в стену рядом кулаком. — Смешно тебе? Нравится теперь? — эмоции сменяют одна другую с невероятной скоростью, он не успевает за ними. На секунду его вновь отпускает, и Янович в очередной раз понимает, что проявляет несвойственную ему агрессию, и что вообще не стоит эта дебильная шутка того, чтобы бить морду, но стоит ему сделать пару глубоких вдохов, как он ощущает нарастающее возбуждение, приятными волнами расходящееся по всему телу, аж до дрожи в пальцах. — Охуеть меня штырит. Ну что, Слава, походу придется тебе всё же отсасывать за шоколадку, а? Хотя нет, тебе же понравится. — Мирон щурится, потому что всё перед глазами слишком яркое, слишком быстрое, будто он чувствует, как крутится планета и всё движется. — Меня тоже к тебе тянет. Вся эта херня с соулмейтами меня не интересует. И ты тоже не интересуешь. А ты, видимо, хочешь проверить? Сказать это? Сколько раз мне сказать, чтобы ты здесь сдох в собственной луже, а? Хочешь? Слава, вжатый в стену, не сопротивляется. Смотрит затравленно, чувствуя боль в позвоночнике. Сжимает губы, чтобы не показывать, что ему больно. Хочешь? Хочешь? Хочешь? — Не надо. Я и так верю, что ты меня ненавидишь, — прикрывает глаза, чувствуя, что Мирон, одержавший победу, его отпускает. Карелин облегченно выдыхает, морщась от боли, не открывает глаза. Сейчас Мирон уйдет, и Слава обещает себе его больше не трогать. До него уже дотронулись, значит он не сдохнет через полгода, он надеется. Надеется, что этого достаточно. Боль сдавливает грудную клетку, Карелин сдерживается, чтобы не открыть глаза и не сказать, что он не виноват, что он такой, что он просто хотел подружиться, что он никогда его не тронет, если Мирон этого не хочет, а потом… Слава чувствует чужие губы, сомкнувшиеся на его собственных, жесткий, грубый поцелуй, и тихо стонет, открывая глаза. Руками, спрятанными в варежки, неуверенно трогает худые плечи, заставляя поднять лицо. Мирон смотрит злобно, раздраженно, так, словно его вынудили признаться в том, что он отвергал долгое время.