Тень у тебя за спиной

      Прожив более двух лет в Англии, где он работал консультантом в карточном деле у одного богатого человека, Пётр Иванович Миронов решил, что злость и досада - чувства несовместимые с гордым званием джентльмена, к коим он себя причислял. Настоящий мужчина по его твёрдому убеждению должен уметь владеть собой, сохраняя в любой ситуации благородное хладнокровие и спокойствие. Но, видимо, природа чего-то не учла, и так уж получилось, что дядя Анны (в отличие от своего брата Виктора) уродился человеком чрезвычайно эмоциональным. Пётр Иванович каждый раз внушал себе, что не даст воли чувствам при любых обстоятельствах, но долго не выдерживал, срывался, затем бранил себя за это, обещал терпеть, но потом все повторялось заново.       В тот вечер, когда он обнаружил, что Анна покинула дом Львовых, не сказав ему ни полслова, Пётр Иванович разозлился, растерялся и испугался одновременно. Постаравшись загладить перед гостями и хозяевами дома неприятное впечатление, оставшееся после спиритического сеанса, Миронов поспешил вернуться домой, с досадою думая о побеге Анны и о том неловком положении, в которое она его поставила. - Быть может, Анну забрал домой Яков Платонович, но она могла бы меня предупредить об этом, - думал Пётр Иванович, расстроенно закусывая коньяк долькой лимона.       Но, проснувшись утром, дядя почувствовал за племянницу сильнейшее волнение, вчерашнее её исчезновение показалось ему чрезвычайно странным и подозрительным, а так как интуиция редко подводила Миронова, он привык доверять ей и тут же отправился к Анне, узнать, что же произошло вчера.       Дорогою он успокоился, вновь вернулся в своё обычное философско-рассудительное состояние и принял вид английского денди, вышедшего на утреннюю прогулку. - В конце концов, если бы с Анной хотя бы что-нибудь случилось, Яков Платонович уже бы был у меня с допросом, - подумал Пётр Иванович и улыбнулся.       Вот уже несколько дней Петр Иванович находился в состоянии какой-то эйфории, и эта утренняя прогулка как нельзя вписывалась в его настроение.       Казалось, что сам Петербург пребывает в каком-то замечательном настроении, сбросив на несколько дней покрывало из дождей и туч, открыв дорогу последним теплым лучам солнца, что теперь заставляли щуриться и расстёгивать верхнюю пуговицу пальто. Постукивая тростью по звонким камням мостовой, Петр Иванович думал о приятном, о том, что давно уже не выходило из его головы, о любви. - То ли я постарел, то ли она и есть та самая женщина, - подумал Миронов и улыбнулся своей мысли. Второе его радовало много больше первого, и он искренне надеялся не ошибиться в своей правоте. Впрочем, увидев, что он уже на месте, дядя подумал, что сейчас его должна волновать только одна женщина, и эта женщина - его племянница, поправляя на ходу воротник своего клетчатого пальто, решительно вошёл в дом. *** - Пётр Михайлович, объясните мне, к чему мы снова ворошим прошлое? Преступники уже найдены и наказаны, по крайней мере, все так считали и продолжают считать. У императора есть сомнения по поводу тщательности проведения следствия? Так террористы сами во всём сознались… К чему всё это?       Стоя в кабинете начальника департамента, который в этот самый момент рассматривал бумаги в папке, которую ему принёс Штольман, Яков Платонович пытался добиться разрешения тех вопросов, которые он задавал себе со времени своего возвращения в столицу. Но ни слова Якова, ни горячность, с которой они произносились, не производили на Петра Михайловича никакого воздействия. Спокойно просмотрев бумаги, он наконец поднял на Штольмана усталый взгляд. - Он сам, должно быть, не знает, - вздохнул про себя Яков и приготовился пропускать мимо ушей очередные бесполезные фразы.       Со дня покушения на императора, которое в очередной раз переполошило всю страну, внося в неё раздор и слухи, прошло уже более четырёх лет. Это событие уже изгладилось из народной памяти, о нём не могли забыть лишь сам император и тайная полиция. И теперь, спустя столько лет, расследование, которое было закрыто после казни террористов, возобновилось. Неудавшееся, столь неумело спланированное покушение казалось лишь частью чего-то большего и опасного для самодержавия. - Вы узнали, где теперь находится Ульянова? – спросил начальник департамента после своей долгой тирады о полицейском долге. - Её фамилия теперь Елизарова, однако её настоящее местонахождение на данный момент неизвестно, - ответил Штольман. - Плохо, очень плохо, Яков Платонович, там, - Петр Михайлович посмотрел вверх, на белый потолок, с которого свисали клочья штукатурки, - нами недовольны.       Яков ничего не ответил, однако почувствовал, что в его биографии появилось первое дело, которое ему хотелось бы поскорее отправить на полку. Он с досадою подбирал самые изощрённые немецкие ругательства ко всей этой глупой ситуации, к Варфоломееву, который втянул его во всё это и к себе самому за то, что согласился помочь тайной полиции, хотя понимал, что выбора ему никто и не предлагал, но внешне оставался абсолютно спокоен.       Наконец, начальник отпустил Штольмана, и тот, с облегчением почувствовав, что настал конец дня, собрался и направился домой.       Вечерело… Дело двигалось к осени, и Штольману казалось, что он возвращается домой всё позже и позже. Яков любил свою работу, вернее даже не любил, а знал, что это его призвание, что случается крайне редко. Он не мог представить себя кем-то другим так же, как и не мог представить своей женой какую-то иную женщину, кроме Анны. Но глупостей и формализма, коими он сейчас занимался на работе, Штольман не выносил. Он всегда чётко разграничивал работу полицейского и чиновника и считал, что они должны существовать отдельно друг от друга. Теперь же их пытались смешать, и Яков с завистью смотрел на участковых, которые занимались расследованиями, и охотно очутился бы на их месте, сбросив с себя гордое звание «статского советника, занимающегося бумажной работой».       Занятый подробными мыслями, Штольман не расслышал с первого раза, что его окликнули. Когда же он обернулся, он увидел спешащего к нему Петра Ивановича. - Добрый вечер, Яков Платонович, - как обычно говоря немного нараспев, поздоровался Миронов. - И Вам не хворать, Петр Иванович, - улыбаясь, ответил Штольман. – Какими судьбами Вы здесь? - Так у Вас был, у Аннет о её здоровье справлялся, потом ещё к знакомому заехал, теперь вот держу путь домой… - Что-то не так с Анной? – взволновался Яков. - Да нет, всё в порядке, она как всегда вся в делах и заботах, чрезвычайно занята детьми, так что все мои волнения по поводу вчерашнего сеанса были напрасны, - весело ответил Петр Иванович.       Штольман был неприятно удивлён, что Анна ни словом не обмолвилась о вчерашнем сеансе. Яков прекрасно понимал, что она, скорее всего, просто не хотела его волновать, но на фоне общего настроения это показалось ему очень неправильным и гадким, будто бы жена нарочно хотела что-то от него скрыть. Яков попрощался с Петром Ивановичем, которым был настроен поговорить ещё, и так открыто улыбался, что Штольман усомнился его трезвости. ***       Яков нашёл жену, лежащую без чувств посреди осколков разбитого стекла, большое зеркало над камином тоже треснуло, но не рассыпалось. - Аня, - выдохнул Штольман и осторожно приподнял её голову, поглаживая пальцами по щеке.       Она пошевелилась и нахмурилась. - Слава Богу, - прошептал Яков, прижимая жену к груди. - Аня, ты ничего не хочешь мне рассказать? – спросил Штольман.       Он сидел на кровати возле Анны, и старательно бинтовал её ладони – туго, но осторожно, чтобы не причинить боли. - Нет, о чем ты? - как можно беспечнее ответила Анна, выдерживая взгляд мужа. - О том, что случилось вчера на приёме, например. - Мне стало плохо после сеанса, и я уехала, - пожала плечами Анна. – Ты же знаешь, духи очень изматывают.       Вдруг она вскрикнула от боли – Яков, отдавшись мыслям, слишком сильно затянул бинты. Он тут же наклонился и коснулся больного места губами, нежно и осторожно, словно желая забрать боль. Анна запустила пальцы в его жесткие волосы и, нагнувшись, обхватила его голову руками. - Ты просто устал, - прошептала Анна. - Может быть, - ответил Яков, осторожно отстраняясь и обхватывая ладонями ее лицо. – Но мне кажется, что тебе грозит опасность.       Не выдержав его проницательного взгляда, этих слов и недавних воспоминаний, Анна поднялась. - Нужно убрать осколки и ужинать, ты, наверное, голодный. - Не нужно, - остановил жену Яков. – Я сам всё уберу.       После ужина супруги прогулялись по вечернему городу, говоря обо всем на свете, кроме работы Якова и сегодняшнего происшествия с Анной, и, вернувшись вечером домой, оба почувствовали себя совершенно спокойными и окончательно примирившимися.