Однажды взойдёт солнце

Вернувшись в палату, Астрид застыла в дверях. Фигура и лицо Эвена на миг показались ей странно незнакомыми. Кожа на фоне голубой больничной пижамы выглядела нездорово. Приклеенный на виске белый квадрат марлевого пластыря смотрелся чужеродно, как и одетые на руку и ногу фиксаторы. Больничные атрибуты и обстановка вокруг придавали и без того тревожный вид её сыну. − Я хочу в душ, − сказал Эвен, садясь на койке. Он сдвинул ногу по матрасу так осторожно, словно обрамляющий её фиксатор был хрупким. − Постой, милый, это позже. К тебе Исак пришёл. Эвен замер, по его лицу прошла судорога. Астрид растерялась: она была уверена, новость его обрадует. − Не надо, − еле слышно выговорил он, отводя испуганные глаза. — Скажи ему, я не могу. Что я сплю. Скажи… скажи что-нибудь, − в голосе нарастала паника. Астрид быстро присела рядом. − Милый. Это же Исак. Исак, − повторила она, будто разъясняла пятилетнему, что привидений не существует и ему нечего бояться. − Не пускай его. − Но он уже здесь, и… − Мама, пожалуйста, скажи, чтобы он ушёл, − повысил голос Эвен. Он натянул одеяло до самого подбородка, как делал в детстве, когда прятался от грозы, или когда просто капризничал, не желая вылезать из постели по утрам. Астрид чувствовала, что обязана спрятать его, но пока не понимала, от чего. − Он волнуется, он хотел лишь проведать тебя. − Я не могу. − Я думала, ты будешь рад его видеть. Глаза Эвена наполнились немой мольбой и беззащитностью. − Что я ему скажу? — выдавил Эвен с болью. Его худые плечи рвано поднимались и опускались, грудь набирала побольше воздуха. В этом была скрыта такая уязвимость. Астрид испытала нежность к Эвену, такую сильную, даже резковатую. − Солнышко, вам не обязательно ни о чём говорить прямо сейчас, − заверила она, попытавшись взять его за руку. − Не думаю, что он сразу станет… − Мам… Пожалуйста! Астрид с сомнением помолчала, а затем кивнула и подоткнула больничное покрывало. − Ладно, − ласково прошептала она, наконец, поймав руку Эвена. Всего на секунду. − Ладно, я… Я что-нибудь придумаю. Исак сидел на скамейке в коридоре, прижимая свой рюкзак к боку. Услышав щелчок замка, он поднялся навстречу. Астрид встала на пути, будто защищая дверь палаты. − Как у него дела? — поинтересовался взвинченный от нетерпения Исак. − Нормально. Собирается в душ. Фиксаторы снимут уже завтра. Там ничего серьёзного, просто небольшие растяжения лодыжки и запястья. Исак уже хотел взяться за ручку двери, но Астрид его остановила. − Дорогой, давай присядем. Исак вопросительно прищурился, но согласно кивнул. Они сели на скамью. − Боюсь, тебе придётся повременить с визитом. Эвена лучше не беспокоить пока. Зависнув на секунду, Исак рассеянно открыл и закрыл рот. − Это же я, − выпалил он, не оставив Астрид никаких контраргументов. Это был он, и это говорило само за себя. Астрид ощутила стыд за то, что сейчас это не работало, каким-то неведанным образом сломалось. − Давай, не будем его тревожить? Весь этот стресс ему не на пользу… − Я бы и не стал так сразу… − Знаю, но как бы там ни было, не хочу делать что-то против его воли. − Он… − глаза Исака сузились. − Вы пытаетесь сказать, он сам велел меня не впускать? Астрид посмотрела на свои сложенные на коленях руки. − Он не хочет тебя обижать, просто у него сейчас всё в голове перепуталось. − Это он попросил, чтобы я не приходил? — перебил Исак, не желая выслушивать смягчающие оправдания. − Да. Исак уставился на стену гипнотизирующим взглядом. − Это же я! Я ведь… Я видел всякое, мы же… Мы живём вместе уже год, и всегда вместе всё решаем, через всё проходим вдвоём, и… Он сумрачно задумался о чём-то на секунду. − Это же я… − Прости, милый, я, правда, не понимаю. Просто давай дадим ему время. Исак резко отвернулся. Его напряжённая челюсть выдавала, чего ему стоило держать себя в руках. Он был растерян, расстроен и морально уничтожен. Он оказался не готов к такому раскладу: что сегодня не увидит Эвена. Что Эвен сам не захочет встретиться. − Хорошо. Тогда я… Я тогда пойду. Исак встал. Астрид попрощалась и пожелала ему хорошо выспаться. Она была уверена: её не услышали.

***

− Врач сказал, что фиксаторы снимут завтра. И завтра же тебя выпишут, − Астрид пробежалась пальцами по волосам сына, зачёсывая их назад, как делала, когда Эвен был подростком и ленился стричься. − Я не дотерплю до завтра. От меня уже плохо пахнет. − Хорошо. Хочешь, помогу тебе? − Нет, − Эвен еле заметно смущённо улыбнулся. − Солнышко, я твоя мать. Мне не сложно помочь тебе снять штаны. Когда-то именно я научила тебя их надевать и снимать. − Я не немощный. И я сумею левой рукой снять штаны и почистить зубы. На фиксаторах настоял врач. Если бы Эвен вспомнил, при каких обстоятельствах получил растяжения, возможно, не было бы необходимости в них, возможно, его травмы не так критичны, и он бы даже не пожаловался на боль в мышцах. Но Эвен не помнил. − С тех пор, как ты вырос, мне не хватает этого. Мамам всегда хочется вернуть время, когда их ребёнок был ещё маленьким, и поняньчиться. − Исак сказал то же самое. − Исак хочет увидеть тебя маленьким? − Нет. Что ему всегда хотелось это сделать. Помочь мне с ванной и чисткой зубов. У него какая-то страсть к подобным вещам. Астрид смутилась: признание очень интимное. Но Эвен сейчас был оголённым перед пониманием, чего не стоит произносить вслух, что, всё-таки, слишком личное. Тревога за последние дни вымотала Астрид. Она прикладывала все силы, чтобы не показывать, как сильно волнуется. Держать лицо и боевой дух получалось с трудом. Но это меньшее, что она могла сделать. В её памяти надолго остался период, когда Эвен впервые столкнулся с ужасными проявлениями своей болезни. Ему было страшно, Астрид − тоже, но она притворялась, что ничуть не боится. Она была рядом, смелая и поддерживающая, она говорила, всё хорошо, в то время, как еле сдерживалась. Ей казалось, наступит момент, когда она не сможет защитить его. Жизнь на лекарствах не сразу далась легко, а побочка от них стала большим испытанием. В моменты отчаяния Эвен просил, пожалуйста, забери меня отсюда, не могу я здесь больше. В такие моменты Эвен и так находился дома, и Астрид физически не могла его никуда забрать. Она понимала, Эвен имел в виду вовсе не локацию. Он был маленьким и бессильным, и Астрид не могла себе позволить слабость. Близкие обязаны быть сильнее.

***

− Хочешь поехать завтра домой или к себе? — спросила Астрид Эвена перед тем, как уйти вечером из больницы. Эвен говорил, что за год жизни с Исаком отвык от родительского дома. Их с Исаком съёмная квартира, по его словам, наполнена мирным покоем. А вот его бывшее жилище после переезда стало казаться чересчур «бурлящим» местом. Никогда не выключающийся телевизор с бесконечным «Холостяком» в эфире, холодильник пищал, если его дверца открыта дольше минуты, вечно работающее на чердаке радио, тостер выплёвывал хлеб слишком громко и резко, чайник свистел так, что закладывало уши. Домашняя одежда Астрид напоминала Эвену костюмы из ситкома восьмидесятых. Астрид делала вид, что возмущена этими насмешками. Ей нравился её дом. В своё время она много переезжала из города в город, из страны в страну. Это выматывало. Только выучишь номера трамваев и где в городе самые вкусные булочки, где отреставрировать часы, где какие барахолки и круглый год можно купить арбуз, как приходилось снова переезжать. Астрид обрела покой, когда осела в их с Асгером доме. − Я вернусь к себе, − ответил Эвен. Астрид предложила поехать в родительский дом, потому что хотела сделать возвращение Эвена в обычную жизнь с минимальным дискомфортом. Она понимала его желание оттянуть неизбежный разговор с Исаком. Её не волновало, что будут болтать о её сыне посторонние люди, что о нём уже болтают: слухи разносятся с невероятной скоростью. Она лишь хотела, чтобы Эвен скорее это пережил. Её уже долгое время никак не трогали злые сплетни. Они − неизбежность, а стесняться, что её сын другой − ужасно. Когда-то она размышляла о том, что у неё мог быть другой ребёнок — здоровый; что дети её подруг доставляли им меньше хлопот. В то время как Анита и София водили своих мальчиков на секции, Астрид ходила с Эвеном по психиатрам. Несколько лет назад она нашла в себе смелость признаться в этом Асгеру. Его ответ она запомнила навсегда. Он сказал, чужие мальчики – не её сыновья, и какое ей дело до них, у неё другой ребёнок. Он сказал, с таким же успехом можно волноваться, что их гитара весной не цветёт, а вот вишни за окном… − Наш сын — лучший человек из всех, кого я знаю. Я горжусь им. Я счастлив иметь отношение к воспитанию этого человека.

***

Перед выпиской Астрид зашла к лечащему врачу. − Новые препараты тоже требуют привыкания. Я уже рассказала Эвену, что первое время нужно максимально прислушиваться к себе, отслеживать динамику сна, самочувствие и настроение. Инге Виртанен была женой бывшего врача Эвена. Когда-то им занимался Матиас Виртанен, но ему пришлось переехать ненадолго в Копенгаген, и Эвен стал наблюдаться у Инге. Затем Матиас вернулся в Норвегию, но Эвен остался при Инге. Матиас тоже был в курсе дел, следил за историей его болезни и иногда принимал Эвена сам. − Он не помнит, что случилось той ночью, − подчеркнула Астрид в который раз. Её волновал этот вопиющий провал в памяти, ей казалось, врачи придали этому не такое уж большое значение. − Он вспомнит, − заверила Инге, заметив её обеспокоенность. − Тот мальчик тоже спросил об этом. Сердце Астрид пропустило удар. − Исак? − Да. Он поинтересовался, возможен ли такой провал в памяти. − И что вы ответили? − Я сказала, что обычно это не свойственно биполярному расстройству.

***

Марианна встретила Исака в хорошем расположении духа. Исак подозревал, что она станет злиться, ведь он давно её не проведывал. Но мама была просто рада ему. Они присели на койку в её палате и недолго поболтали о ничего не значащей ерунде. − Как дела? — спросил Исак, имея в виду её самочувствие. − Сейчас лучше. А у вас? Раньше она никогда не упоминала никаких «вас». Она игнорировала существование Эвена и тот факт, что её сын гомосексуалист. Сегодня она спросила иначе, будто что-то подозревала. Она не задавала подобных вопросов, когда у них с Эвеном было всё замечательно, когда Исаку было, что ответить. А сегодня как назло её вдруг заинтересовало. Словно фигня с чуткостью материнского сердца в самом деле существует. − В порядке, − выдавил Исак. − Не очень хорошо, если честно? — заметила мама тени в его фразах. Исак начинал немного злиться. − Ты никогда не спрашивала о нём раньше. Вы с папой его ненавидите, так зачем в очередной раз об этом напоминать? − Я его не ненавижу. Я могу ненавидеть только себя за твоё воспитание. − Что с ним не так опять? Марианна ласково улыбнулась и погладила Исака по руке. − Ты не чувствуешь себя вправе поделиться со мной переживаниями. Я в этом виновата. Я не воспитала в тебе этого, ты не приходишь ко мне за чувством безопасности. И если я о чём-то раньше не спрашивала, это не значит, что мне всё равно. Ты привык действовать без моей помощи. Ты всегда таким был. Иногда мне жаль, что я не могу поговорить с тобой откровенно. Я виню себя. Исак сглотнул подступивший к горлу ком. Она говорила о его самостоятельности с теплом, но Исака тошнило от одного упоминания. Он был просто вынужден учиться самостоятельности. Его всегда пинали, когда, бывало, он хотел почувствовать себя беззащитным ребёнком. От него закрывались в буквальном смысле. Мама, обиженная на его отца, захлопывала перед носом ни в чём не провинившегося Исака дверь своей спальни. Однажды он поделился этим воспоминанием с Эвеном, и тот пришёл в настоящий ужас. Эвен долго утешал его, а впоследствии окружил гиперопекой, точно планировал наверстать упущенное. Исак не придал бы значения своему несладкому детству, если бы не Эвен. Он не задумывался, насколько был нелюбимым и лишним. У него не было иначе, у него не было возможности почувствовать разницу. − Ты никогда не жаловался, почти никогда ничего не просил, − сказала Марианна с какой-то тоской и гордостью одновременно. — Ты даже не заплакал, когда родился. Ты крикнул лишь раз, а потом умолк. Я так испугалась, я спросила акушера, что с тобой. И она ответила, всё в порядке, он просто спит. Ты родился и сразу уснул, чтобы никого не тревожить. Исак опустил глаза на её руку, что накрыла его ладонь. Он удивился, как она напомнила прикосновение Астрид. Забавно, что наоборот это не работало, он не вспоминал о маме, когда Астрид трогала его. − Мам, у тебя бывают провалы в памяти? − Нет. Исак знал, что у Эвена и мамы разные заболевания, а сравнивать симптомы нерационально. Но ответ его полностью удовлетворил.

***

С Матиасом Виртаненом Исака познакомил Эвен. Он привёл его на один из приёмов и гордо представил: это мой парень. Исак проявил большой интерес к психиатрии, что очень тронуло врача. Он задавал грамотные вопросы и в конце признался, что планирует связать жизнь с медициной. С тех пор профессор Виртанен питал к нему самую нежную дружелюбность и даже разрешил когда угодно обращаться по всем интересующим вопросам. − Здравствуйте. − Исак! — обрадовался Матиас, увидев его у своего кабинета. − Ты ко мне? − Я не очень сильно вас задержу, обещаю. − И не получится. У меня через пятнадцать минут пациент. Проходи. На стене кабинета всё так же одиноко висел портрет Эдварда Мунка. Обычно врачи развешивали свои дипломы и сертификаты, но профессор Виртанен заслугами не кичился. Исаку всегда было интересно, почему он выбрал именно эту картину. Мунк на портрете напоминал ему Эвена, но он гнал от себя эту мысль. Выбор Матиаса наверняка никак не связан с этим сходством. Скорее, причина куда прозаичнее: Эдвард Мунк страдал от психического расстройства. − Еще не перегорел поступать на медицинский? — задал Матиас свой извечный вопрос, усаживаясь в кресло. − Никогда. − Я не издеваюсь над тобой, не пойми меня неправильно. Просто абитуриенты нередко идеализируют профессию врача. Молодой врач, который только-только начинает работать, слабо представляет реалии профессии. Сталкиваясь с действительностью, люди разочаровываются. Ежедневная рутинная работа мало напоминает приключения героев «Доктор Хаус». Интересные случаи попадаются не так часто, полёту диагностической мысли негде развернуться среди банальных диагнозов. Документации куча, писать приходится с утра до вечера, а пациенты и начальство постоянно чем-то недовольны. И вот, замученный доктор понемногу забывает, что когда-то мечтал служить, спасать и «светя другим, сгорать»… − Я знаю, у меня нет киношных предрассудков о профессии. − Хорошо, что ты понимаешь, − Матиас улыбнулся. − У тебя ко мне дело? − Да. Я хотел спросить кое о чём. Как вы знаете, у Эвена случился провал в памяти. Он не помнит ночь, когда произошло… — Исак сглотнул. Говорить было тяжело. — Ну, когда он сорвался. Это возможно — вот так забыть? − Да. Такое возможно. Исак хотел это услышать с самого начала, но теперь он не знал, что с этим делать. Он даже не ощутил должного облегчения. − Но Инге сказала, это маловероятно. И ещё один человек тоже сказал так. − В психиатрии нет однозначных истин. Два психиатра, закончившие один университет в один год, могут поставить одному и тому же человеку абсолютно разные диагнозы. Два грамотных психиатра, прошу заметить. Они всего лишь робко изучают эту истину и никогда точно не знают, с какой стороны к ней подойти. К тому же, не существует двух людей, страдающих психическим расстройством, с одинаковыми симптомами. Именно поэтому психические заболевания сложно правильно диагностировать. А значит, и подобрать верное лечение. − Как же тогда назначают препараты? − Скажу, как будущему коллеге. Врачами практикуется монотерапия, то есть лечение одномоментно только одним лекарственным средством. Это позволяет проследить динамику симптомов и сделать объективные выводы относительно эффективности того или иного медикаментозного средства. К сожалению, нет точной схемы, по которой следует лечить биполярное расстройство, поэтому врач, назначая лекарства пациенту, действует наобум. Исак кивнул. Он и так догадывался об этом. − Как выяснилось, Эвену необходимо несколько типов препаратов. Плюс ко всему, предыдущие антидепрессанты ему не подходили. При стадии мании дозу антидепрессантов не сокращают. Антидепрессант отменяют совсем, если он применялся, и была спровоцирована медикаментозная инверсия фазы. А такое может произойти, если больной во время депрессивной фазы применяет антидепрессант без стабилизатора настроения. Что и произошло в случае с Эвеном. Матиас открыл электронную карту болезни. − Эвен принимал «Алпразолам», «Транкимазин», «Сероксат»… На первый, как он признался, налегал. К антидепрессантам Инге назначила ещё нейролептики, как я вижу, и новые транквилизаторы. Время и наблюдение могут дать более точную картину, подходят ли новые препараты Эвену или нет. Исак заметно потух. Ни у кого не было однозначного ответа, что случилось с дорогим ему человеком. Хоть самому ввязывайся разбираться. − Что насчёт памяти… − Матиас снова посмотрел на Исака. − Знаешь, я за всю работу сталкивался с симптомами пациентов, которые ставили меня в тупик. Эвен… Он ведь остаётся Эвеном всегда. Ты ведь в курсе, его голова работает не так, как твоя. Здоровому человеку свойственно радоваться, грустить, испытывать вдохновение. Но у здорового человека это всё протекает плавно, дозировано. А у него это происходит всплесками, в большом количестве, и это сложно контролировать. Боюсь, некоторые воспоминания просто перекрываются другими. Это не отключка. Он просто в тот момент думает иначе, чем в стабильном состоянии. Вот ты, ты здесь, потом ты идешь в школу, там ты учишься, а потом дома делаешь уроки, позже играешь в FIFA или отправляешься на тренировку по футболу. Фокус твоего внимания всё время сужается и расширяется, меняя охват. Это нормально. Фокус Эвена же скачет по всему спектру эмоций. И его эмоциональное состояние влияет на восприятие мира больше, чем твоё. Вчера он испытывал что-то настолько важное, что не мог бросить это, отвлечься от этого, даже ценой жизни. А сегодня он даже не в состоянии вспомнить, что вообще доставляет радость. Исак кивнул и встал. − Спасибо. Не буду вас задерживать. Пятнадцать минут уже скоро истекут. − Рад помочь. И Исак, − профессор улыбнулся. − Спасибо за понимание и такой интерес.

***

Асгер подвёз их до дома. Они попрощались с родителями Эвена, Исак достал сумку из багажника. Эвен выглядел взволнованным, возвращаясь в их прежнюю жизнь. Исак взял его за руку, и они поднялись в свою квартиру. До самых дверей Эвен не сводил глаз с их сцепленных ладоней. Он выложил из сумки пару футболок и зубную щётку, а остальное оставил до лучших времён. − Что будем на ужин? — спросил Исак, вернувшись из кухни в комнату. Он спросил так, точно речь шла не о еде, это звучало совсем как «Что будем делать дальше?». Эвен колебался минуту. Преодолев короткое расстояние, он крепко обнял Исака, и Исак обнял в ответ. − Прости… − Не нужно. Ты не виноват, − сказал Исак слишком быстро, как заготовленную фразу. − Прости, что теперь тебе больно. − Эвен. Мне… − Не так я представлял себе наше возвращение. − Оно не плохое. − Да. Но я должен был сказать что-то другое. Что-то существеннее. А я ничего не могу.

***

На ужин они приготовили спагетти и съели их с купленным сырным соусом. Эвен заварил две кружки чая и, привычно отпив из одной, поставил её перед Исаком. − Могу я спросить? Ты сказал, что не помнишь ничего. Эвен кивнул. От злости и бессилия у Исака защипало в носу. − Не надо пытаться всё сглаживать. Я просто хочу тебе верить. Я хочу знать, ты в самом деле ничего не помнишь или зачем-то выдумал это? Эвен опустил расширенные от рассеянности глаза. − Я не то чтобы не помню. Я… − Так ты всё-таки помнишь? — раздражённо перебил Исак. Какое-то время Эвен собирался с мыслями. − Я точно знаю, что в тот момент я не помнил тебя. Будто тебя нет в моей жизни. Или совсем не существует. И от этого я ощущал между рёбер такую пустоту. Но у меня не получалось вспомнить ни одной причины, из-за которой я мог чувствовать её. Я не помнил тебя, и без этих воспоминаний я словно сходил с ума и продолжал себя разрушать… − Хватит. Исак знал, что не прав в своей грубости. Он сам просил Эвена рассказать, но неожиданно понял, что не готов к правде. − Почему ты не признался сразу? − Я сказал то, что я чувствовал. Это сложно объяснить. Мне сложно объяснить своё состояние в такие моменты. Ты не понимаешь… − Всё дело в том, что я не понимаю? — прошипел Исак. − Поэтому ты соврал? Я не на твоём месте, поэтому можно выдумывать сколько угодно, всё равно проверить никак нельзя. − Это действительно нелегко. Я не могу сказать однозначно, помню ли я. Хорошо ли мне или плохо в такие моменты. Это не поддаётся объяснениям и это сложно передать словами. Помню или не помню… Разве это меняет дело? Я облажался, и только это имеет значение. Ничего не может быть хуже… − Да, Эвен, это меняет дело. − Я… Эвен осёкся. Исак обвинял его в том, что Эвен не мог контролировать, в том, что Эвен такой, какой есть. Исак знал, что поступает неразумно. Он обижался просто потому, что Эвен помнит. Как будто это что-то решало. Будто если бы Эвен не помнил, это можно было вычеркнуть из жизни, притвориться, что ничего не произошло. Исак не видел, а Эвен не помнит, значит, этого почти нет. Но, как выяснилось, Эвен помнил. И, если честно, Исак видел. Немного. Он посмотрел несколько минут того видео, что ему не уставали присылать все, кому не лень.

***

Эвен был человеком-объятия. Каждый день ему нужны телесные контакты, поэтому даже после насыщенного долгого дня Исак подвергался принудительным нежностям. Исак только делал вид, что не желает их. Но сам втайне восхищался нужностью его рук и тепла. Поэтому изменившуюся обстановку в доме было сложно не заметить. Первое время они, конечно, обнимались, но в этом уже отсутствовала былая тяга. Как свитера со временем стирок теряют свою уютность, объятия тоже становятся некомфортными. Сколько бы они могли рассказать друг другу, скольким бы могли поделиться. Но нет. Словно в их доме сидел кто-то посторонний и следил за их несчастными попытками игнорировать произошедшее. Исак ощущал, в нём что-то изменилось. Теперь, когда выяснилось, что Эвен помнил о случившемся, но зачем-то соврал, отпускать ситуацию стало сложнее. Наверное, Эвен хотел как лучше, он заботился о чувствах Исака, преследовал цель меньше его травмировать. А возможно, Эвен просто не желал делиться подробностями. Исак и не хотел их, он никогда не вдавался в детали, фантазии его не мучили. Ему бы не пришло в голову расспрашивать. Ревность Исака не душила. Он лишь хотел, чтобы Эвен остался честен до конца. Чтобы, если он сказал: «не помню», так оно и оказалось. Но Эвен зачем-то солгал − во благо или нарочно − уже не важно. Доверие, что дарило чувство безопасности, покинуло Исака. Будто он, раньше защищённый стенами надёжного замка из камня, теперь жил в соломенной халабуде, и любому порыву ветра ничего не стоило её разрушить.