Однажды взойдёт солнце

Когда-то Исак сказал ему: − Знаешь, от чего я действительно устал? Не от тебя. Не от депрессии. Не от того, что ты не в силах ничего изменить. Я устал доказывать, что всё это неважно. Я устал гнаться за тобой каждый раз, когда что-то случается. Мне постоянно приходится думать о том, как бы достучаться до тебя, как бы убедить, что всё в порядке, что я не перестаю тебя любить в плохие дни. Мне приходится думать о том, как бы успеть это сделать до того, как ты захлопнешься в своей раковине. Ты не предостерегаешь меня от трудностей. Ты только делаешь их сложновыполнимыми. И часто у меня не остаётся сил на проблему, потому что я выгораю за то время, пока снова и снова завоёвываю твоё доверие. Ты добавляешь мне работы, Эвен. Если ты действительно хочешь облегчить мне жизнь, то прекрати это. Прекрати мучить нас обоих каждый раз. Позволь нам уладить трудность, вместо того, чтобы заниматься никому не нужным благородством. И Эвен помнил его слова. Он бросил привычку решать за двоих. Он остался в их квартире с надеждой, что скоро всё вернётся на свои места. Жизнь «переболеет» и вновь приобретёт своё прежнее течение. Исак тоже первое время верил, что в темноте их с Эвеном одиночества однажды взойдёт солнце. Если дать глазам привыкнуть, то, в конце концов, станут видны какие-нибудь очертания. Они мало говорили друг другу. Смотрели в свои компьютеры, ложились в постель по вечерам, каждый на свою сторону. Две прикроватные тумбочки, два разных набора. У Эвена − планшет в радужном чехле, «Мор, ученик смерти», «Творцы совпадений» − весь в закладках-стикерах, − а также стопка журналов о кино. У Исака − запутавшиеся наушники, конспекты по биологии, так и не дочитанный «Книжный вор» Маркуса Зусака. Они жили, как раньше. Нет, конечно же, всё было иначе. Отношения стали неестественно далеки от прежних. Жизнь не сумела просто «переболеть», ведь произошло непоправимое. Взрыв, и в воздухе их дома зависли осколки обид и невысказанных слов. И чтобы не задеть их остриё, приходилось двигаться осторожно.

***

− Уступи мне квартиру. Пальцы, к которым прилипли кусочки кинзы, замерли. Эвен слегка повернул голову в сторону Исака. − Отдельное проживание супругов равно началу сепарации. Нет, нет, никак, я не согласен. − Эвен. Мы не женаты. − Знаю, просто шучу, − наконец, он отложил нож на разделочную доску и обернулся. − Но я правда не могу съехать. Я пытаюсь завоевать твоё сердце снова. Как прикажешь это делать, если у меня исчезнет возможность кормить тебя завтраками и ужинами? Шутит, значит. Бодр духом. Так странно. И так непривычно. − Я уезжаю учиться в Нью-Йорк, − слова, уверенные и безразличные, порезали пространство. Даже для Исака они прозвучали чужеродно, хотя и слишком легко слетели с языка. Уже которую неделю после уведомления о поступлении в колледж он пытался думать о Нью-Йорке больше, чем об Эвене. Чем обо всех чувствах, в которых не разобрался после событий марта. Чем обо всём, что касалось решений между «легко» и «правильно». И его злило, что ничего не получалось. − Ты поступил в Америке? Ты… − Эвен потрясённо запнулся, − ты подавал документы? − Я не говорил. Но да. Я сделал это какое-то время назад… И я еду, это мой шанс. − Ясно. − Окей. Два коротких быстрых слова столкнулись в воздухе, гулко отскочив друг от друга. Затем в комнате улеглась напряжённая тишина. Исак почти слышал, как работают в голове Эвена шестерёнки. − А мы? − Что мы? − Мы ведь хотели уехать в Копенгаген. Мы год назад договорились. Исака передёрнуло. К нему начинала возвращаться его прежняя черта характера, которая после встречи с Эвеном заметно сгладилась − раздражённость. Но нервы − это куда лучше, чем вечная апатия. − Мы расстались, Эвен. И как бы мы ни сопротивлялись этому, стоит признать правду. Ты сам всё прекрасно знаешь. Видишь и чувствуешь. И совместное проживание − лишь пустая попытка отсрочить неизбежное. Исак сжал челюсти, не договорив о том, что всё кончено и давно. Что их история, красивая, нежная и многообещающая, подошла к концу, а происходящее сейчас существует лишь по инерции. Но пора уже пресечь собственные привязанности. − Так ты съедешь? − Почему именно я должен съезжать? − Потому что тебе есть, куда идти. Ты можешь вернуться к родителям, а у меня нет такой роскошной возможности. Эвен отвернулся, принявшись снова кромсать кинзу. − Я скажу тебе позже, − без особого энтузиазма ответил он после длинной паузы. − Эвен, − снова начал Исак. Но на этот раз мягко, моляще, желая всем своим существом, чтобы его услышали. − Мы оба затянули с этим. Нам следовало поговорить раньше и не отнимать друг у друга столько времени. Почти четыре месяца прошло, а мы так и не сдвинулись с места. Я вот-вот лишусь речевых навыков из-за недостатка практики. Мы же всё время молчим. Знаю, я никак не пытался это исправить, но долгое время мне казалось, что ни один разговор нас не спасёт. Мне казалось, мы вообще разучились разговаривать… Пойми, ждать можно долго. Но это не изменит факта, что между нами исчезло ощущение взаимности, надёжности и поддержки, ведь… Ложки в резко захлопнутом ящике громко лязгнули, напугав Исака. − Давай, Исак, − протянул Эвен с обманчивым спокойствием, − повтори ещё раз, что мы не можем быть вместе, я ведь с первого раза не понял! Исак и не думал, что Эвен его не понял. Эвен отказывался его понимать. Он не хотел верить, что они не прошли испытание. Боялись, готовились, но не прошли его. Как люди в своих устоявшихся отношениях ждут рождения ребёнка, так и они с Эвеном ждали, что однажды случится что-то такое, что повлияет на них. Нечто неминуемое и неисправимое. Исак знал, эта неизбежность подавалась в комплекте с Эвеном. Мужчина мечты не мог так просто достаться ему. Исак знал о препятствии и принял его. Он провёл много времени в изматывающем ожидании неизбежности. Но не учёл лишь одно: с оставленным опытом придётся жить. А прощение не всегда исцеляет.

***

Он винил Эвена в случившемся. Исак долго ходил вокруг этой мысли и, наконец-то, признался себе. Время от времени до него доходили слухи, что Эвен продолжает покуривать траву и пить алкоголь. В глубине души Исаку всегда было жаль Эвена: он лишился возможности жить свободно и с полным правом, как его сверстники. Ему приходится считаться со своей болезнью, господствующей над его желаниями и привычками. Но теперь, когда дурман ослепляющей влюблённости расступился, Исак подумал, что Эвен просто безответственно забывал, кто он такой. Он − не все. И никак это не исправить. И напрасно заниматься самообманом. Тем более, Исак поддерживал его, он отказался от выпивки и курева ради Эвена. А Эвен продолжал тайком «жить, как все». − Ты же знаешь, что для твоего мозга такое не полезно? − Такое ни для чьего мозга не полезно, − парировал Эвен, обходя основное содержание вопроса. − Это было в последний раз. В тот самый мартовский вечер они вновь поссорились на почве вредных привычек. Мало того, что искусственные стимуляторы настроения не сочетались с таблетками Эвена, Исаку резко не нравилось, каким Эвен становился под действием травы и алкоголя. Его всегда выдавала нервозность, ведь мягкому характеру Эвена не присуща раздражительность. Они наговорили друг другу много дерьма. Исак сказал, что не нанимался нянькой. Эвен сказал, что Исак всё больше и больше напоминает ему Соню. А дальше к Эвену пришла идея фикс на грани жизненной необходимости: просто запомнить эту ночь. Стоило Исаку один раз отпустить ситуацию, как всё полетело в тартарары. Его уничтожала мысль, что всё это время лишь его неодобрение останавливало Эвена. Только на его контроле держалась чужая сила воли. А как только Исак перестал присматривать за Эвеном, всё разрушилось. За один несчастный мартовский вечер.

***

Ночью, накануне выезда Эвена из квартиры, Исак не сомкнул глаз. В соседнюю комнату пришлось пробираться, перешагивая коробки. Внутри покоилась зимняя одежда. Купленная на барахолках посуда. Безделушки из Марокко. Их рисунки и книги. Снежный шар с серебристым облачком пузырьков и елочные игрушки… Не включая свет, Исак налил себе молока из холодильника и сел за стол. Кухня за один день покрылась какой-то безжизненностью и пустотой. Ещё совсем недавно здесь буйствовал и процветал творческий бардак, а ныне обстановка приобрела самую настоящую мёртвость. Не иначе кто-то умер. Хотя, в общем-то, это было не так уж далеко от истины. Коробки посреди полуголых стен походили на надгробия. Как мало их собралось. Исак полагал, за год они с Эвеном скопили миллион и одну штуку разного барахла. Но, как выяснилось, эффект наполненности создавали вовсе не вещи, а воспоминания, редкие и важные моменты. В сознании Исака они приобрели такую масштабность и значимость, что заполняли собой каждый уголок помещения. Их было впору спутать с чем-то материально-осязаемым. На кухню вошёл Эвен. Он включил чайник, и в пластиковом корпусе зашумела вода. Исак застыл с натянутой на лицо посмертной маской. Он был уверен, что Эвен спит или, во всяком случае, не осмелится последовать за ним в комнату. Спустя пару минут Эвен налил себе чай и сел за стол. − Пожалуйста, не избегай меня. И не говори, что это не так. Не говори снова, что всё нормально, я этого больше не вынесу. У тебя всегда всё в порядке. Это так обидно. Видимо, я один не в порядке. Лежащие на столешнице пальцы Исака накрыла длинная ладонь. Эвен улыбнулся тому, что Исак не воспротивился их маленькому контакту. Но эта улыбка была грустная, без привычного солнца. Исак прислушался к себе, угадывая, какой ритм танцует кровь в его венах от этого прикосновения. Рядом с мягкой кожей рук Эвена становилось заметно, как сильно кожа рук Исака загрубела. Он ничего не чувствовал. Он устал. Подобно собственным рукам он стал чёрствым и равнодушным, покрывшись изнутри и снаружи защитными корками. − Хорошо, Эвен. Я тебя слушаю, − произнёс он в которой раз за четыре месяца. Эвен несправедлив в своих обвинениях о безразличии. Уж выговориться Исак предоставлял ему массу шансов. В ответ повисло исполненное достоинством молчание. − Боже. Эвен… Говори! Говори уже хоть что-нибудь. Я ненавижу ждать этого одобрения с твоей стороны, когда ты посчитаешь меня достаточно готовым слушать. Я всегда готов слушать. И, вероятно, никогда больше так сильно не буду ни к чему готов. Если это действительно важно, то это останется важным и сегодня, и завтра. И нет смысла оттягивать. И какая разница, если это рано или поздно прозвучит? Ожидание хуже казни, оно изматывает, понимаешь? Говори, просто говори! Что такого важного ты скажешь мне, чего я ещё не знаю? Огромные глаза глубоко и насыщенно следили за ним, белки светились в сиянии заглядывающей в окно луны. Эвен небрежно мотнул головой и, уставившись на столешницу, с осуждением протянул: − Просто нет слов. − Так подбери уже слова! − вскрикнул Исак. − Ты постоянно хочешь «поговорить», но всегда говорю я, только я, а ты обходишься своим «нет слов», «да уж» и этим бесконечным «ладно», − он резко поднялся и с нажимом повторил: − Подбери уже долбанные слова, Эвен. Подбери слова.

***

Он улизнул из дома в самую рань, чтобы избежать неловкого прощания. После одиннадцати за Эвеном приедет фургон, куда он загрузит свои вещи, а затем Исак сможет вернуться в их квартиру. Прежде чем уйти, он заглянул на кухню и глотнул чаю из оставленной на столе кружки. Эвен к своему ночному напитку так и не притронулся: вкус у того оказался на редкость гадким. А после Эвена любая бурда становилась вкусной. Либо этот эксперимент уже просто не работал. Сперва Исак погостил у Юнаса. Потом зашёл к маме. И после − в дом отца. К слову, тот встретил его довольно радушно. Без упрёков и тошнотных «А я тебе говорил!», хотя обычно Терье не упускал шанса позубоскалить. Исака охватил тихий ужас от вида его будущей комнаты на жуткой мансарде. Благо, этот кошмар продлится лишь пару месяцев. А дальше − Америка. Бросив взгляд на время, Исак не поверил своим глазам. По ощущениям, прошло полдня, пока он блуждал где ни попадя, а на деле − лишь три часа. Он случайно смахнул большим пальцем рабочий стол на своём телефоне и вдруг заметил в углу иконки «iMessage» красную единичку. Сообщение висело уже тридцать восемь минут. «Верен тебе до́ смерти».

Осознание, точно попав под сопротивление, наступало медленно. Ведь понимать, что значат слова, написанные тусклым безжизненным языком, хочется далеко не сразу. Но тот факт, что подобное уже случалось, дал мысли верное направление. Предсмертная записка, и на этот раз Исак ничего не путал. Догадка остро пронзила сердце. И это самое яркое, что ему довелось испытывать за последние месяцы. От помутнения рассудка даже звуки мерещились шаткими и искаженными. Мозг переваривал четыре простых слова. Складывал лёгкие слагаемые, но так не смирился с очевидным результатом. Он не мог так поступить. Не мог же? Он не имел права. Исак вылетел из отцовского дома и бросился по улице. Ощущение несправедливости клокотало под рёбрами. Почему он снова проживает этот миг? Этот персональный ад! Почему он проходит через это вновь, словно эта сцена − нерушимое предзнаменование, которое просто обязано закрыть свой порочный круг. Лёгкие горели огнём, а в боках кололи тысячи игл. Мозг плохо контролировал тело, ноги двигались сами. Исаку казалось, что он не бегал много лет, что он вообще никогда так не бегал. Каждая утекающая минута делала зарубки на его разгоняющемся сердце. В сознании гремело только две мысли: скользкий от июньской мороси асфальт мешал набрать скорость. И вторая, за гранью возможного: просто успей. Остатки здравого смысла подсказывали, что между тем, как написать записку и сделать последний шаг проходит слишком мало времени. Уже поздно куда-то спешить. Но тревожная надежда, что Эвен оказался недостаточно смелым, заставляла бежать быстрее. Исак остановился только у двери квартиры. Перед глазами плыло от страха. От отчаяния и невозможности повлиять на что-либо. Вспотевшая ладонь сомкнулась на прохладной дверной ручке. Силы резко покинули тело. Ватные ноги плохо слушались, а дышать стало практически нечем. Борясь с лихорадкой, Исак замер на пороге. Прислушался. В ушах перестало звенеть, и на слух обрушилась жуткая мёртвая тишина. Молчание было абсолютным. Здесь никого? Или уже никого? С поля зрения никак не хотела спадать пелена, точно глаза защищали сознание от предстоящей картины. Исак боялся вдохнуть и ощутить знакомый запах смерти. Тот, который ни с чем не спутаешь. От резкого скачка адреналина его начало трясти. Сквозь туман в глазах он пытался рассмотреть из коридора хоть что-нибудь, что бы дало ему подсказку. В голове стало неестественно пусто. Мозг отказывался трезво воспринимать происходящее. Он не мог этого сделать. Он бы не стал. Мысли наскакивали одна на другую, но были слишком бесполезны, чтобы утешить, а только нагоняли больше парализующей паники. Стоило успокоиться и всё взвешенно обдумать, но не получалось. Боль, страх, отчаяние, снова боль. Всё это крутилось вперемешку, разрывая на части. В груди воспалилось острое непринятие факта, что завтра Исак проснётся в долбанном мире, где его больше нет. Тихое шуршание повергло тишину. Шелест одежды. Кто-то пошевелился. Исак тотчас бросился за этим звуком. Перед глазами стояли разводы от слёз. Кухня выглядела мучительно яркой. На фоне светлого окна вырисовывался знакомый долговязый силуэт. Он смотрел на Исака. Прямо. С вызовом. Внимательно, точно силясь поймать его на лжи. И почему-то разочарованно. В горле вырос ком, а колени задрожали, готовые подломиться. От облегчения у Исака не нашлось ни нужных мыслей, ни правильных слов. Он простоял целую вечность, не зная злиться ему или плакать. А затем его плечи резко опустились, как рухнувший груз, и весь воздух вырывался из грудины. − Какого хера, Эвен? Какого, блядь, хера?! Мир его взорвался. От этого всплеска жизнь снова побежала по венам, а он наконец пришёл в себя после стольких месяцев полного оцепенения. Исак мог снова извиваться, раскачиваться, стонать и кричать. Чувствовать. Его переполняли хлынувшие ощущения, он мог распознать точный счёт своего пульса. Точную температуру своего тела. − Ты специально так сделал. Чтобы я подумал… Ты хотел, чтобы я так подумал. Хотел! − Сорванный высокий голос раздражал слух. Но Исак просто пытался передать Эвену хоть каплю здравомыслия. Тревога полностью сменилась отчаянием, а страх − злостью. Но каким бы нечеловеческим усилием воли Исак ни заставлял себя успокоиться, неминуемый бег запущенного механизма было уже не остановить. Он испытал почти физический дискомфорт, заметив, как Эвен фактически держит весь своей вес полусидя, едва опираясь на хрупкую коробку. Два метра беспечности смотрели на Исака, источая странную недружелюбную ауру. Эвен всё молчал. На миг Исак вновь занервничал, подумав, будто его мозг во спасение сам придумал всю эту сцену, а на самом деле в этот самый момент Исак всё ещё трясётся на пороге. − Я напугал тебя? − бесцветно произнёс Эвен. Руки Исака безвольно упали по бокам. − Я думал, что ты умер! Ты, ты нарочно это сделал, ты хотел, чтобы меня это сломало, ты хотел, чтобы я… Слабое движение подбородка с мягкой ямочкой заставило Исака запнуться. − Всё, чего я хотел: чтобы ты хотя бы голову в мою сторону повернул, − взгляд напоминал мёртвые воды, голубая пустота окружала тёмные провалы зрачков. Это, вместе с сухим тоном, делало Эвена пугающе безразличным и разрушенным. − Ты давно не смотришь на меня по-настоящему. Я был готов поговорить, но ты просто не смотрел на меня, ты не видел меня. Сколько бы я ни звал, «пожалуйста, Исак, пожалуйста, посмотри на меня, я пытаюсь тебе кое-что сказать». Но я не злюсь. Каждый из нас уверен, что знает что-то гораздо важнее, чем знает другой. Я злюсь лишь на то, что ты даже не захотел попрощаться. Прощание с человеком, которого спас, который желал для тебя лучшего, сокровенного, искреннего, который был честен с тобой − это всегда сложный этап. Но я полагал, ты сумеешь пересилить себя. Да, всё кончено, но мы долгое время были близки, и нам следовало хотя бы сказать друг другу пару слов напоследок. Ты слишком спешил избавиться от меня. Знаю, я твоя опухоль, которая питается тобой, от такого хочется бежать подальше… − Не надо так говорить! − Но это правда, − просто добавил он. Его подчёркнутые влажностью веки потяжелели, и на несколько секунд Эвен прикрыл глаза. − Ты действительно не нашёл смелости попрощаться со мной или это очередное наказание? Исак решил бы, что Эвена забавляла его тупая молчаливость, если бы понятие «забава» было бы применимо к их ситуации. − Сложно отвечать на вопросы, уже имеющие под собой оценочное убеждение, да? − он грустно усмехнулся. − Сейчас, когда я точно знаю, что ты слушаешь каждое слово, я хочу сказать немного. Я хочу сказать, что завидую тебе. У тебя есть возможность уйти. А я так навсегда и останусь заперт в своей голове. На короткое время я посмел надеяться, что это наша общая проблема, что у нас обоих нет шанса уйти. Но шанса нет только у меня, и проблема принадлежит одному мне. Поэтому не наказывай меня, Исак. Не наказывай меня больше, чем я того заслуживаю. Я всё это время хотел сказать тебе: перестань меня наказывать. В этом нет никакой необходимости. Я сам себя накажу. И никто лучше меня этого не сделает. Ресницы Исака уронили слёзы на щёки. Чужая смелость доставила ему иррациональную горькую радость. Эвена, вопреки всем опасениям, разрыв не уничтожил. Должно быть, у такого сильного человека в самом деле всё сложится хорошо. Эвен поднялся и шагнул к Исаку. За последние месяцы расстояние между ними часто опасно сокращалось. Но Исаку показалось, в этот момент они были ближе, чем когда-либо прежде. − Прости, что сделал тебе больно, − тихо попросил он, боясь не успеть, боясь, что больше ему не предоставится возможности сказать. − Прости, что сделал тебе больно, − повторил Эвен.