Однажды взойдёт солнце

«...и мне хотелось, увернувшись под полостью, его целовать и плакать».

©

Нью-Йорк славился своими огнями. Этой ночью он светился особенно ярко. Всё чужое выглядит ярче в моменты одиночества. Мир вокруг живёт насыщенно и с полным правом, и на его фоне собственное опустошение становится абсолютным и блёклым. «Чем ярче сияешь, тем скорее сгоришь» − сказал какой-то умник. Но неспящий мегаполис с завидным упорством опровергал это выражение. Он блистал ослепительными вспышками и питался собственной энергией. Он вечный механизм, солнечная батарейка с автономной силой. Исак прислонил руку к стеклу, чтобы поймать хоть один огонёк. Очередной вечер он встречал напротив окна. Дальше − бесконечная ночь и воспаляющая глаза бессонница. Часто ему казалось, он вернулся в прошлое. В тот начальный этап, когда сидел в шкафу. Внутри ныло такое же ощущение голодной тоски и тревожности, будто что-то скрываешь − в первую очередь от себя. Только Исак всё никак не мог понять, что за спрятанная глубоко тайна гложет его на этот раз.

***

Комнату в кампусе колледжа он делил с парнем по имени Уилл. Общались они мало и в основном по соседским вопросам: «Ты провонял всю комнату своим куревом». «А ты вынес сюда уже всю библиотеку». «Убери в шкаф все свои ебучие кроссовки, ты, человеческая многоножка». Уилл приехал в Нью-Йорк из Оклахомы, у него была астма и слушал он какое-то хипстеровское дерьмо. Это всё, что Исак знал о своём соседе. Он разучился детальнее воспринимать своё окружение, да и вообще идти на контакт с людьми. Поэтому Уилл так и остался для него посторонним, с которым всего лишь делишь крышу над головой. У них не было негласных правил соседского взаимодействия. Разве что Уилл попросил не водить в комнату девчонок, предварительно не предупредив его. В ответ Исак без ужимок заявил, что уж насчёт этого Уилл может оставаться абсолютно спокоен. Вероятно, в какой-нибудь другой вселенной они могли бы стать лучшими друзьями. Не более. В качестве бойфренда Исак не рассматривал Уилла. Во-первых, тот был коренастым и невысоким. А Исак находил привлекательным для себя исключительно каланчей, которым впору собственной макушкой упираться в потолок. Во-вторых, Уилл тот самый убеждённый натурал, чьи попытки зайти за толерантного можно разве что поднять на смех. Такие на любое поползновение в их строну пугливо отпрянут и скажут заплетающимся языком: «Э-э-э-э, я не такой». А подобные «я не» − запретная зона. И в-третьих, но не по важности − люди для Исака в принципе стали бесполыми социальными существами и не вызывали никакого сексуального интереса. − Айзек, норвежцы все такие суровые? − время от времени спрашивал одно и то же Уилл. − На вот, затянись, смотреть уже на тебя тошно. Исак равнодушно покосился на протянутый ему косячок. − Я больше не курю. − Ой, да не нуди. Один разок, что случится-то? Курить Исак бросил ради Эвена. Но с тех пор, как они расстались, он так и не притронулся к травке. Не позволяла совесть и какая-то выдуманная солидарность, которую нельзя предавать. − Ты бы сам поменьше увлекался. Тебе нельзя, с твоими-то лёгкими. Это уже привычка − следить за состоянием здоровья ближнего? − Не обязательно всё время быть таким драматичным, − Уилл с философским видом выпустил изо рта облачко дыма. − У тебя депрессия или типа того? Исака раздражало, когда «депрессию» приписывали поголовно всем, у кого мало-мальски испортилось настроение. Но всё чаще возвращался к мысли, что его сосед прав. Как иначе назвать удушающую вялость, вечную подавленность и безнадёжное ощущение, что всё бесполезно? Только ради учёбы Исак находил в себе силы и справлялся с хандрой. Впрочем, за все успехи в колледже приходилось позже расплачиваться всепоглощающей апатией. И если это состояние − лишь часть того, с чем приходилось жить Эвену, то Исак явно недооценивал его всё это время. Депрессия − невыносимая сука.

***

− Куда это ты намылился на ночь глядя? Что Уиллу за дело, где шатается его вечно унылый сосед, оставалось загадкой. Он начинал прямо параноить, если Исак в позднем часу куда-то уходил. Но было проще ответить, чем растолковывать, что своими вечными следовательскими вопросами Уилл нарушает его личные границы. − Я за кофе, − Исак сунул ноутбук в рюкзак и запахнулся в куртку. − Кофеин в такое время? − Много домашки. Надо взбодриться. Исак ненавидел ночи. В Америке у него появились полные ползучих теней сны. Глубоко зарытое гадкое, но неизвестное чувство лезло сквозь щёлки коротких слабостей Исака. Забиралось в его беззащитный во время сна разум и парализовывало. Почти каждую ночь он видел во сне кого-то в конце тёмного тоннеля. Он шёл за этой фигурой, но та становилась чёрной точкой на периферии зрения, к которой нельзя приблизиться. На улице стояла плотная хмара тумана. От холода Исака вмиг пробрало до костей. Но вечерний кофе − его священное право. Поэтому он накинул на голову капюшон и вошёл в этот расплывчатый, мутный мир. Кофейня располагалась в десяти минутах от кампуса. Встав в очередь, Исак отёр рукавом взмокший от ледяной мороси лоб и незаметно осмотрелся по сторонам. За столиком у окна сидела парочка. Девушка испачкалась томатным соусом. Парень вытирал салфеткой её подбородок. Неловкая романтичность. На столе перед ними лежала тарелка с обгрызенными корочками − остатки от пиццы. Засмотревшись, Исак не сразу заметил направленный на него взгляд баристы. Он спохватился и шагнул к освободившейся кассе. − Капучино венти, будьте добры. Бариста не спросил, как его дела. Зачем спрашивать всякие глупости? Даже восковые фигуры выглядели человечнее Исака. Под его тяжёлым взглядом люди начинали нервно приглаживать волосы, уж точно не любезничать. Сев в углу помещения, Исак раскрыл свой ноутбук. Так он проводил бессчётные часы. В основном читал учебную литературу и собственные конспекты. Редко − безэнтузиазно пролистывал соцсети. Казалось, время не просто стояло, а шло назад, имея свои законы в чужой стране. Исак жил будто на отшибе мира, где из развлечений только путь от дома до колледжа и обратно. Поначалу он пытался разнообразить своё существование. Истоптал все знаменитые места Нью-Йорка. Пока не понял, что не хочет ничего искать. Впечатлений у него тоже сложилось мало. Ну да, полным-полно высоченных небоскрёбов, не то что в Осло. А ещё − много длинных и совершенно прямых улиц. Исак не интересовался городом, а город не интересовался им. Он не интересовался людьми, а люди в ответ не замечали его. Он не помнил, когда последний раз чувствовал себя счастливым. Предвкушающим. Возможно ли, что однажды что-то снова взбудоражит его и разгонит застоявшуюся кровь? Что он снова найдёт друзей или кого-нибудь для отношений. Что однажды отправится на свидание, как нормальный человек. В кино или в бар. Что однажды появится кто-то рядом. Кто-то по-настоящему важный, а не просто занимающий свободное пространство. Равнодушие ко всему понемногу превращало Исака в эмоционального старика. Энергия города забирала его энергию. Он не нашёл здесь ничего для себя. Почему раньше он так хотел сюда? Гадко осознавать, что большую часть жизни ты мечтал не о своей мечте. Странно, что кто-то до сих пор думает, будто место их осчастливит. Куда бы мы ни убегали, мы всегда берём себя с собой. И свой эмоциональный багаж, который уж никак не потеряется при перелёте. Исак невольно засмотрелся на влюблённую парочку у окна. Они держались за руки и что-то любовно щебетали друг другу. Парень вдруг повернул голову, и их взгляды с Исаком случайно встретились. Каким-то нутряным слухом, не ушами, Исак услышал, как его просят не мешать. Послушавшись, он уставился в столешницу, покрытую и старыми, и довольно свежими надписями − целая летопись этой кофейни. В одиночестве не так уж плохо, если подумать. Есть свои хорошие моменты. Много разных моментов. Например, нет обязательств. И страха предательства. Нет ничего. А когда ничего нет, то и терять нечего.

***

Когда-то он услышал, что врачи циничнее относятся к жизни. У них меньше комплексов, ведь они изучили разницу между собой и другими. Циничность и холодность − вот та самая нелепая повязка для его раненного сердца. Исак часто заглядывал внутрь себя, проверяя, насколько успел очерстветь. Так люди после недели тренировок в спортзале пытаются рассмотреть на своём теле заветные кубики. Многие представления Исака о профессии развенчались уже в первые месяцы учёбы. − Есть ряд ошибок, которыми грешат молодые врачи, − объяснял преподаватель. − Во-первых, многие новоиспеченные эскулапы считают себя хорошими специалистами. Они читали учебники и монографии по специальности, но на практике выясняется, что пациенты редко болеют точно так, как описано в научной литературе, а органы на рентгеновских снимках не подписаны, в отличие от атласа по анатомии. Молодые доктора при виде пациента нередко впали в ступор и были способны только выполнять команды, хотя прекрасно знали все алгоритмы оказания первой помощи. Вторая ошибка: молодые врачи не имеют клинического мышления. Развитое клиническое мышление у начинающего специалиста − редкость. Если случай сложный и нетипичный, то неопытный доктор зачастую не знает, что делать. Другой вариант неклинического мышления: остановившись на каком‑то диагнозе, неопытный врач начинает подгонять под него имеющиеся у пациента симптомы, игнорируя симптомы, в диагноз не укладывающиеся. Вы будете возвращаться к медицинской литературе при каждой трудной ситуации в вашей практике. В стенах учебного заведения вы закладываете важный теоретический фундамент. Но учиться вам придётся всю свою врачебную деятельность. Эти слова натолкнули Исака на давнюю непроработанную мысль. Все клинические случаи индивидуальны. И если болезнь повела себя иначе, чем ей положено по учебнику, это ещё не значит, что с ней что-то не так. После лекции Исак решился спросить профессора Харриса о специфике БАР. Он уже однажды интересовался мнением психиатра − человека, чья точка зрения базировалась на практическом опыте. Но теперь Исак наметил подойти к вопросу, не выходя за рамки теории. − Знаете, мистер Вальтерсен, границы между психическими расстройствами необычайно тонки. Во многих даже очень далёких друг от друга расстройствах симптомы могут совпадать десятками, а отличаться − всего одним. Например, диагноз депрессивного расстройства сразу переходит в биполярное при появлении хотя бы одного эпизода мании. А если в депрессии с психотическими симптомами эти симптомы появляются больше определённого количества раз, то диагноз моментально переправляют на «шизофрению». А это уже другая группа расстройств. Похожее ему однажды и сказал психиатр Эвена. «В психиатрии нет однозначных истин. Не существует двух людей, болеющих одинаково». Исак и сам понимал, что иррационально и неэтично пытаться уложить психическую болезнь в пару терминологических строчек. Но какая-то часть него всегда отчаянно надеялась найти в научной литературе ответ на давно мучивший его вопрос: «Что, чёрт возьми, случилось?». Так странно. Когда-то он объяснял своё стремление к психиатрии исключительным желанием помочь любимому человеку. Он хотел хотя бы попытаться облегчить его страдания. − У тебя кто-то болен БАР? − спросил преподаватель, заметив отсутствующий вид Исака. Исак нервно повёл плечами. «Болен» − да. «У него ли?» − уже сложно сказать. − Во время моей врачебной практики произошла трагедия. Мой пациент покончил с жизнью. Он был в глубокой депрессии, а я недооценил проблему и не разглядел тревожных звоночков. Врач всегда должен помнить, что на нём лежит ответственность за чужое здоровье и чужую жизнь. − Вы чувствуете вину? − Да. И предпочитаю не скрывать этот случай. Я всегда говорю: избегайте чужих ошибок. Я не сумел нести ответственность и решил держаться от больных людей подальше. Нет ничего плохого в том, чтобы оказаться не готовым в какой-то момент. Важно это признать. Слышал ведь: надеть кислородную маску сначала на себя?.. − Это же о детях. В самолёте надевается кислородная маска сначала на себя, затем на ребёнка. − Да? И правда, − мистер Харрис улыбнулся. − В любом случае, заботясь о больном человеке, не забывай заботиться о себе и время от времени пополнять запас своих сил. Ты ничем не сумеешь помочь другому, если сам морально и физически пуст. В некоторых случаях ты не только бесполезен, но и вреден больному. Так же, как он вреден тебе. Никто не знает заранее, кто из вас первым потащит другого на дно.

***

Инстаграм-аккаунт Эвена он нашёл случайно. Внимание Исака привлекли комментарии к фотографии Эвы. Там он и обнаружил ник «The_Sun_Will_Rise_Again». Исака охватило радостное возбуждение. Эвен в порядке. Всё хорошо, даже слишком. Он снова вернулся в соцсети, а это хороший, очень хороший знак. Исак сразу же начал сталкерить пользователя, подписавшись с фейкового аккаунта. О том, что это Эвен, он знал ещё до того, как тот начал выкладывать фото со своим лицом. Сначала публиковались фотографии еды, закатов, кадры разных городских уголков и каких-то предметов в детализации вроде ножки стула, острия перьевой ручки или грязного ластика. Вскоре в профиле появились фотографии людей. А затем и самого хозяина профиля. Эвен необычно видел мир и показывал его снимками так, что становилось сладко-тоскливо. Исак жил в том же самом мире − таком интересном, удивительном, близком, и в то же время, никак не мог до него дотянуться. Это какая-то недосягаемая обычному человеку территория жизни. Предметы и люди так открывались далеко не всем. Фото публиковались каждый день в восемь вечера − по местному времени. А по пятницам − ещё и утром. Исак всегда ждал. Это стало его маленьким ритуалом. И до самой следующей фотографии он верил, что всё хорошо, потому что Эвен всё ещё любит жизнь. Где-то там, далеко. Между ними будто снова натянулась связывающая нить. Самое важное, что Эвену она не вредила. А Исаку, кажется, шла на пользу. Только начав следить за публикациями «The_Sun_Will_Rise_Again», он словно снова отмер. Исак с восторгом узнавал на фото знакомые вещи, характерные скандинавской культуре. Любовался. Ностальгировал. Скучал. Забывал, что тем оказалось мимолётное, что думалось − вечное. Хотел обратно под лучи редкого норвежского солнца. Хотел туда, где был счастлив и не одинок. Начав следить за Эвеном сквозь фотографии, он завёл себе невыполнимую мечту, для которой невозможен хороший финал. Но которая даёт ощущение чего-то «своего» и наполняет нелепое существование смыслом. − Он хоть красивый? Исак обернулся: за его плечо заглядывал Уилл. − Кто? − Тот, чей профиль ты обновляешь уже час, − сосед усмехнулся своей мысли. − Или ты выше не смотрел? − Что? − Да прикол есть такой. Если хер большой, выше не смотрят. − Что? − Ой, заткнись уже, а? − Уилл вытащил из прикроватной тумбы пакетик травы. − Давай покурим, день говно выдался. К его приятному удивлению, Исак впервые согласился. Вскоре они лежали на полу, закинув ноги на диван. Комнату постепенно заполнял сладковатый дым марихуаны. Уилл нёс всякую чушь про будущее, инопланетян, летающие машины и корейских коммунистов, которые захватят мир. Но затем его мозг переключил мысли в нужное русло. − Мудрые люди утверждают, что если не в силах изменить обстоятельства, измени отношение к ним, − поведал Уилл. − Вот твоя проблема в том, что ты из тех, кто предпочёл бы изменить обстоятельства… − Нет, я не из этих. Исак скорее услышал, чем увидел, как раздвинулись в улыбке чужие губы. − Ещё как из этих. Я знаю таких, как ты. Ты показываешь худшие черты характера, лишь бы никто не догадался о твоём добром сердце. А ещё ты боишься трудностей. − Я не боюсь. − Все их боятся. Часто мы даже проживаем не свою судьбу, лишь бы не столкнуться с трудностями. Он обкурился. Определённо. Из его рта ещё никогда не вылетало таких претенциозных рассуждений. Исак тоже обкурился, иначе бы не находил эти слова такими чертовски правильными. − У тебя разбито сердце или типа того. Уилл дураком не был и давно догадался, откуда Исак почерпнул своё вечно убитое состояние. Но он затронул ту личностную сторону, куда посторонним лезть не следует. Поэтому Исак отделался вопросом на вопрос: − Так заметно? Уилл выдохнул плотное облако дыма в воздух. − Всё пройдёт. Не сейчас, так завтра. Не изводи себя. Исак по горло сыт подобными утешениями. В своё время он наслушался их от друзей. «Всё однажды наладится. И на твоей улице будет праздник. И на твоём небе взойдёт солнце. То, что ты чувствуешь, нормально. Боль − удел человеческий. Будет новая любовь. Ещё и ещё»… Такой бред мог сказать только тот, кто не любил никогда по-настоящему. Любовь − не какое-то неисчерпаемое и обязательное благо, раздающееся каждому и без разбора. Она даруется только счастливчикам, удачливым засранцам. Исаку довелось испытать её однажды. А повезёт ли снова − неясно. Впрочем, он не особенно об этом думал. Он лишь хотел, чтобы Эвену повезло. Чтобы этого светлого человека снова полюбили, как он того заслуживает. Его несложно любить. Им не сложно восхищаться. И, может быть, однажды, снова ощутив себя любимым и принятым, Эвен вспомнит о нём. Без упрёка. Не превозмогая боль. Быть может, он улыбнётся. Это всё, на что Исак надеялся. Вспомни меня однажды. На одну минуту. Хоть на пару стуков сердца. Вспомни, в приступе нежности закрывав глаза. Вспомни, кем я был для тебя. Важной частью твоей жизни. Продолжением тебя. Мужчиной мечты. Комплиментарной половиной твоей. Душой твоей. Вспомни меня, пожалуйста, прежде чем навсегда отпустить. Не думай слишком часто. Не гаси свой огонь. На карте твоей руки лежит более счастливый путь. Не оглядывайся назад. Просто вспоминай меня иногда. Совсем ненадолго. Как я открывал своим ключом входную дверь. Вспомни наш общий дом. Мои нелепые завтраки и брошенные рюкзаки. Наши обгоревшие носы после Соренги. Наши переписки, прикреплённые магнитом к дверце холодильника. Как я говорил тебе, что весь мир мой − это место, где есть ты. Моя обитель. Крепость моя, в которую я мчался со всех ног. За твоим солнцем. За твоим смехом. Мозг от травки размягчился, и Исак ужасно боялся, что Уилл заметит, как ему стало паршиво, и полезет к нему с какими-нибудь вопросами и сочувственным взглядом. А он, оставшись наедине с единственной живой душой, которая обращает на него внимание, начнёт задыхаться в признаниях. В груди стало больно, так чертовски невыносимо. Голову от напряжения сжимало будто в тисках. Исак зажмурился изо всех сил, пытаясь дышать ровнее, но из горла вырывался предательский всхлип. − Что ты делаешь? О нет, чувак… Слёзы полились по вискам Исака. Они шли и шли без остановки, как если бы прорвались сквозь плотину его показной холодности. Он так давно не плакал. Он так давно ничего не чувствовал. Трава спустила его внутренние тормоза. Исак слишком долго игнорировал собственную психическую деформацию. Стоило давно уяснить, что сознание ему не союзник, оно способно провоцировать ненужные удручающие иллюзии. Уилл испуганно схватил Исака обеими руками и тесно-тесно прижал к себе. Жалкое зрелище. Но если гложущая му́ка покинет его со слезами, то Исак готов унижаться хоть каждый день. Небывалая роскошь. Курево вытащило на поверхность глубоко спрятанное внутри воспоминание. Он думал, что пережил ощущение вины. Надеялся, что когда-то сможет изгнать эту картинку, во всей яркости запечатлённую в его памяти. Как он свёл жизнь любимого человека к единственному гадкому моменту. − Да ты реально в полной заднице, я и не думал, что настолько. Перестань, бро! Ты пугаешь меня до усрачки, − Уилл сидел в ужасе перед ним и не понимал, то ли снова обнять своего соседа, то ли сбежать без оглядки. − Давай мы хотя бы поговорим, что ли? Нельзя в себе это консервировать. Сознание течёт бесконечно, в нём всё время что-то накапливается. Разгрузи мозг. Оно ж как снежный ком: налипает одно на другое. Исак был совсем не уверен в необходимости собственных откровений. Но ему на самом деле стало плохо. Достаточно скверно, чтобы доверить частичку души постороннему человеку, которому по большому счёту безразличны чужие проблемы. − Я очень, очень плохой. − Да что ты такое говоришь? Айзек, вовсе ты не плохой. − Я виноват перед одним человеком. Самым лучшим человеком на земле. Уилл не находил слов довольно долго. − Знаешь, я верю, что наши поступки к нам же и возвращаются. Можно зациклиться на собственной вине, провести всю жизнь в самоуничижении и в конце концов захлебнуться в нём. А можно искупить эту вину. В чём проблема? Почему бы просто не извиниться перед этим человеком? − Он ненавидит меня. Только произнеся это вслух, Исак понял, как странно это звучит. Ненависть и Эвен. Эвен и ненависть. Как он мог о таком помыслить? Эвен не ненавидел его. Эвен не умеет этого делать. Не только потому, что его чистая душа наполнена добротой. Просто ненавидеть кого-то легко. А мозг Эвена устроен совершенно незаурядно. − А вот это уже совершенно неважно, Айзек. Ему придётся тебя выслушать.