Kinks & Curiosities

Чонгук выдёргивает один из своих наушников, нахмурившись, глядя в сторону собственной двери. — Эй, — произносит Юнги. Его голос не совсем разборчиво доносится сквозь древесину, слегка отдаваясь эхом по коридору их общежития. С раздражением, причиняющим боль, Чонгук стонет и поворачивает лицо, утыкаясь в ткань собственной подушки. Он пытался подрочить. — Ага, я только что вернулся домой. Да. Юнги, очевидно, стоит в коридоре недалеко от комнаты Чонгука — так как его голос раздаётся, почти что словно тот стоит в его комнате, если бы не странное, приглушенное качество звука. Вероятно, он пытается не разбудить Сокджина, который, безусловно, уже спит, может быть, он не знает, что Чонгук мог слышать его так ясно, но всё же… Чонгук гортанно скулит, закрывает глаза и зажимает основание своего члена между большим и указательным пальцами. Он пытался передёрнуть. — Да, мама… да. Да. Ага, я в порядке. И Юнги разговаривает с одним из своих грёбаных членов семьи. Прямо за Чонгуковой дверью. В общем и целом Чонгуку требуется примерно три секунды, чтобы пропалиться с раздосадованным непристойным звуком, пробежавшимся по комнате, скользя большим пальцем вверх по нижней части своего члена, а затем безотлагательно решить, что Юнги — это раздражающий кусок дерьма и что он, так или иначе, просто собирается передёрнуть. Даже если может слышать того поверх музыки. Он засовывает наушник обратно в ухо, осторожно пробегается пальцами по своему члену… а затем песня переключается. Чонгук не задумывается об этом с минуту в процессе того, как трогает каждую морщинку и пульсирующую вену, прежде чем, наконец, прижимает пальцы к головке. Он скользит пальцами под крайнюю плоть, размазывает по себе естественную смазку, когда его сознание омывает музыка, тихое бормотание о работе или графике, или когда тот сможет снова приехать, мягкий смех, и… Он не понимает, что музыкой является одна из их собственных песен, пока не слышит голос Намджуна. Чонгук сильно втягивает воздух. Конечно, они у него есть на телефоне, и обычно он просто нажимал, пропуская. Там третий сайфер… или второй, может быть. Он всегда путается в цифрах. Но он слишком близко… слишком чертовски ленив. Он пытается игнорировать музыку, думая о… груди или бёдрах, или милых незначительных девчачьих писках в порно, которые те издают, когда трахаются. Но гул голоса Юнги снаружи отвлекает. Чонгук не может не зацепиться сознанием за то, как кривится его рот от каждого слога, его произношение «с» слегка невнятное, голос глубокий и ровный. За то, как грохочет у него в груди, заставляя поймать себя на каких-то ощущениях в горле, и… он признаётся, что никогда не задумывался об этом раньше. Но голос Юнги привлекателен. В плане голоса, в этом смысле. Чонгук кусает губу. Вдруг ему становится удушающе жарко под покрывалами на своей кровати — он отбрасывает их, и с тонким блеском пот скользит по его лбу и задней поверхности коленей, смущение, которое обычно заставляет его не прикасаться к себе на открытом пространстве, внезапно бросается в глубину его рассудка. — Ага, мне, наверное, нужно идти. — Голос Юнги глубокий, размеренный. Из тех голосов, которые хорошо звучат по радио, что заставляет тело Чонгука дрожать, когда он слишком сильно фокусируется. Он снова оборачивает руку вокруг своего члена, тянет вперёд, пока крайняя плоть не проскользнёт по головке, а затем обратно, глядя на сверкающую, вспыхивающую красноватым головку и вгрызаясь в костяшки собственных пальцев, стараясь не шуметь, потому что Юнги всё ещё там, и… — Да, тоже люблю тебя. Ага. Пока. Чонгук зажмуривает глаза. Начинается Хосокова часть трека, и Чонгук делает всё возможное, чтобы её игнорировать. И то, чего ожидает Чонгук, — это услышать шаги Юнги, которые исчезают вниз по коридору, то, как мягко шелестит ковёр под его обувью. Ожидает, что его оставят передёргивать в одиночестве и раздумывать… о чём-то нормальном. И послушать Дрейка, или что-то в этом роде. Он почти вон выпрыгивает из своей кожи, когда слышит стук в дверь. Дверная ручка начинает проворачиваться, прежде чем Чонгук может даже лихорадочно проронить: «Не входи!»: — и он вскакивает, чтобы рвануть простыни на себя, натянуть их до плеч. — Эй, малыш, ты до сих пор не спишь? Чонгук пытается спрятаться за рейками своей двухъярусной кровати, но он всё ещё может видеть лицо Юнги: выдающуюся часть его скул, надутого вида губы… у перекладины. — Эм, — произносит Чонгук. — Агась. — Ах, — откликается Юнги. Звук грохочет глубоко в его груди, переворачивая Чонгуков рассудок, и без какой-либо здравой мысли парень чувствует, как своя же рука скользит вверх по собственному бедру, прежде чем сжимается на яичках. — Я думал, ты уже спишь. Просто забыл выключить свет. Именно в этот самый момент начинается куплет Юнги. Он сжимает. Вслушивается в глубину тона Юнги… думает о том, как он должно быть хорошо управляется со своим ртом, порхая языком по своему нёбу и изгибая губы, произнося по слогам и фразу «парень или девушка, мой язык заставит тебя… » Он выдёргивает наушники из ушей. — Нет, — взвизгивает Чонгук. Он сжимает свои яйца и медленно, медленно поднимает руку, чтобы поддразнить уретру. Он нажимает подушечкой большого пальца на неё и обязательно сдерживает стон. — Эм, нет, я… я ещё не сплю. Юнги поднимает брови, скрестив руки на груди. — Ладно, — говорит он, вытягивая оба слога. Будто едва ли не, нахер, знает. Чонгук вгрызается в губу, быстро надрачивая, сжимая у основания члена, пока оргазм мчится на него. Какого хуя. — Хорошо… спокойной ночи. Хочешь, чтобы я за тебя выключил свет? — Да, пожалуйста! — пищит Чонгук. Он снова разворачивает своё лицо в подушку, пытаясь сдержаться от того, чтобы качнуть рукой, не желая, чтобы Юнги узнал, не желая, чтобы Юнги увидел или задался вопросом, что, нахуй, не так с ним (потому что, какого ебучего случая, не так с ним). Но Юнги только фыркает, щёлкая переключателем молча. — Спасибо. — Приятного времяпрепровождения, малыш. Чонгук скользит кулаком по головке, сильно зажмуривая глаза, и охает в знак признательности (или от удовольствия, он не совсем уверен), и после того как дверь тихо закрывается… Оргазм накрывает Чонгука почти сразу. Он изливается на всё: свои пальцы, простыни. Надо бы снять их, он стонет, когда видит беспорядок, но что более важно, он… — Какого ебливого кролика, — бормочет он, от вины крутит внизу живота. — Что за пиздец.