Gemma

Gemma’s POV Я вздохнула, прикрывая глаза. Как долго я не видела его голубых глаз, что каждый раз буквально смотрят мне в душу? Неделю? Месяц? Я уже и сбилась со счета, пытаясь забыть этот холодный, но заставляющий сердце без особой цели скакать в груди, а голову сходить с ума. Люк следовал со мной до стола, который с ним теперь не станет прежним. Гости с изумлением смотрели на нас, ожидая продолжения банкета, но я не думаю, что буду в состоянии рядом с ним. — Присаживайся, — с доброй, как и обычно, улыбкой Эш взглядом указал на пустующий стул, который я нарочно оставила стоять в стороне. Но тогда я не подозревала, что Люк в самом деле заявится сюда. Что же, нужно было думать раньше и головой, Джемма. Калум сверлил взглядом заявившегося гостя, плюхнувшегося на украшенный стул рядом с Эштоном. Я не в курсе, что могло произойти между этими двумя, но надеялась на лучшее. — Кхм-кхм, — Майкл неловко поднялся с бокалом в руке, привлекая всеобщее внимание кашлем. — Я еще не говорил тост, поэтому, ну, собственно, сделаю это сейчас. — Да, давай, — Эванджелин одобрительно кивнула, замечая напряжение, и ее рука плавно легла поверх ладони парня. — Давайте выпьем за здоровье нашей именинницы. За твое продвижение по работе, Джемма, счастья, любви… — голос с каждым словом затихал, и под конец парень совсем замолк, ожидая реакции. Калум напряженно дышал и слушал слова коллеги по группе. И они, по видимому, не удовлетворили его. — Вздрогнем! — поспешно воскликнул Майкл, выставляя стакан с выпивкой вперед. Все потянулись, чтобы чокнуться, нависая над несколькими салатницами и блюдами с горячим. Но стоило Эви подняться со стула, как одна ее нога неожиданно подкосилась, и девушка рухнула прямиком назад. Пронзительный визг падающей Эванджелин раздался в комнате прежде, чем Майкл успел ее поймать. Ловить было уже поздно, а шампанское растеклось по полу, покрывая также блестящее платье девушки. — Иисусе, — спохватилась я. Все произошло настолько быстро, что я только сейчас сообразила подскочить к ней с кухонным полотенцем, чтобы утереть пролившийся алкоголь. Я ободряюще улыбнулась беспомощному выражению лица подруги и вместе с Майклом помогла ей подняться. Краем глаза мне удалось наблюдать, как замешкался Люк. Все-таки я все еще надеюсь, что хорошие свои качества он не утратил и помог бы, если бы не столпотворение вокруг пострадавшей. Ну, или это паранойя. — Все нормально, я сама, — Эви оттолкнула все жесты доброй воли, направляясь в сторону уборной. Майкл серьезно кивнул мне и последовал за ней. Что же, теперь остались только конфликтные Люк и Калум, Эштон и я. Час от часу не легче. Тишина раздражала всех, но только не блондина. Он увлеченно наблюдал за трапезой Калума и почти не моргал. В голове напрасно проносились воспоминания того дня. Люк обернулся в сторону девушки, часто моргая, чтобы никто не заметил слез, и она, закусив губу, смотрела на него. — Ты, сука, изменила мне, — кричит блондин, прикрыв рот кулаком. — Я же любил тебя. Любил. Тогда зачем пришел, спрашивается? Чтобы лишний раз доказать себе, что чувств к этой легкомысленной дурочке, то есть ко мне, не осталось, а есть только вселенское презрение и ненависть? Или чтобы напоследок унизить ее перед друзьями, которые еще не успели отвернуться, как это сделал ты, Люк? Неужели все, что я прощала тебе, не ставится в сравнение, как сильно я обидела тебя? Я отчетливо помню, как в слезах скатилась по стене, собираясь с мыслями, чтобы в следующую минуту убежать паковать вещи. Тот день изменил меня, а ты… Ты просто остался прежним. Таким же самодовольным, эгоистичным, ревнивым придурком, который жаждет только секса и денег. Так, ты хотел, чтобы я была твоей покорной шлюхой, за которую не нужно платить, потому что у нее у самой бабла выше крыши? И все-таки чувства к тебе, зная всё это, не угасли. На расстоянии, быть может, я стала забывать, как вживую звучит твой голос, как выглядят твои бледно-голубые глаза, как отливают золотом волосы, но сейчас, когда ты сидишь так близко, эта раздражающая и так ненавистная мне симпатия к тебе возобновилась. Словно иглоукалывание: воспоминания причиняют боль, но они же и возвращают меня в чувства. Люк следил взглядом за Калумом. Будто на баталии, они перестреливались взглядами и резкими вздохами. И Эштон старался быть в стороне, что я поняла, когда Люк только вошел в мою обитель. Это вполне нормально, он и так уже во многом поучаствовал, но я не была толком уверена, что смогу предотвратить скандал или, того хуже, драку. На глазу у блондина красовался синяк. Еще не спрашивая, я знала, кто поставил ему фонарь, но по какой причине, догадаться мне не удалось. — Ты, блять, специально заявился сюда, чтобы злить меня? — вероятно, не выдержав, исподтишка громко сказал Люк, вызывая на моем лице только выражение шока, ничего больше. Что он только что сказал? Калум вскипел. Я, в принципе, тоже. Он, человек, которого я выкинула из своей жизни, потому что он так захотел, сейчас нагло вторгается и устанавливает свои порядки не только в отношении моих друзей, но и на моем празднике? Как же хочется его со всей силы ударить, да рука не поднимается. Он ведь намекал, что ревнует меня к Калуму? Кэл раздраженно схватил стакан с джином, резко опрокидывая его в себя, и глухой звук отозвался, когда посудина вновь оказалась на столе. Кажется, ему стало лучше, когда крепкий, ничем не разбавленный алкоголь обжег пищевод. Теперь настала очередь Люка возникать. Ситуация становилась напряженнее, чем первая их ссора, а это, пожалуй, было что-то с чем-то. А мне просто было очень обидно и больно. Да, именно больно. Люк все еще ранил мое сердце одним своим нахождением рядом, но тут он еще и делал плохо моим друзьям. Я жалела, что позвала его и что позволила находиться на этом празднике, зная, что Кэл не оценит. Что-то звонко ударилось об пол, заставляя меня повернуться на громкий звук, и это был фужер. Фужер с шампанским. Создавалось впечатление, что все, что я когда-либо сделала не так, неправильно, некрасиво, отвратительно, возвращается. Мои друзья, сами того не замечая, стали способом мести всех, кому я навредила хоть чуть-чуть, и плохое очень резко и неожиданно бежит ко мне навстречу, как бумеранг. Да, в какие-то минуты я совершенно не думала о последствиях, в этом вина моего характера, делала все для своей выгоды и того, что я считала благом для всех. Но сейчас… Эштон, неожиданно для всех, встает из-за стола, предварительно вытеревшись праздничной салфеткой, и где-то на подсознательном уровне выдает Калуму приказ. Тот, как горная лань, бесприкословно повинуется и идет за старшим. И мы остаемся с Люком один на один. Очередная дверь хлопает, отделяя поле битвы от остальных погрязших в медленном ремонте комнат, я думаю, с чего мне начать разговор с парнем. Эштон, все-таки, не просто так оставил меня с Хеммингсом. А в голове уже, честно говоря, кипело и взрывалось от того, насколько сильно хотелось выговориться, а лучше даже наорать на него — Люка, конечно же. — Обмудок, — при всем желании я не могу проронить ни слова, кроме ничем не обоснованных оскорблений. Это не может так продолжаться, иначе у меня опять не получится озвучить свои мысли тому, кто принял в них главное участие. — Что? — с усмешкой давит Люк, но явно ощущается, как висящее боком ведерко переполняется и с каждой каплей черной, как смоль, жидкости вероятность того, что оно перевернется, растет. Нужно найти силы в себе остановиться, иначе станет еще хуже. — Самый настоящий кретин, — последнее оскорбление отпускаю я, взяв с себя клятву мыслить здраво и убрать чувства туда, где им место. — То, что я испытала. Не хочешь повторить? — Ты испытала? — гадкая, мерзкая улыбка, полная гнилой печали и разочарования, изгибается на обкусанных губах, придавая лицу еще менее свежий и приличный вид. — Как же убого и противно слышать это от тебя. Знаешь, я шел с добрыми намерениями, хотел только закончить ту войну, начавшуюся по пустяку, верил, что мы все лишь раздули из мухи слона. Но что я понял? Ты — продажная тварь. Что ты сотворила со мной? Что сотворила с Кэлом? Зачем ты рушишь группу? Тебе нужны деньги? Слава? Репутация? Я могу тебе это дать, только скажи. Но как только я сделаю это, убирайся. Уходи и уезжай так далеко, чтобы мы никогда не встретились, слышишь? — Люк давился слезами, пока кулак по-мужски сжимал скатерть. В котел злости и разочарования то ли в самом себе, то ли во мне подлили алкоголя, который он пару минут назад добровольно вливал в себя, чтобы заглушить рвущийся мотор и желание своего же лучшего друга истребить, и огонь полыхнул с новой силой, заставляя парня скрючиться от боли. Мне до жути страшно было смотреть на него без желания пожалеть, но я сдержалась. Поимев гордость, я почувствовала поток злости. Инстинкт самосохранения сработал хорошо: адреналин достиг каждой клетки тела, чтобы отомстить за то, как я была оскорблена пьяным высказыванием. — Я так хотел бы снова быть с тобой, хотел бы не знать, что нужен лишь для популярности, хотел бы, как прежде, нежно, но в то же время страстно и горячо любить тебя. Ох, да кому я вру. Невыносимо смотреть на тебя и разрываться от любви. Но ты заставляешь любые кусты цвести ало-красным. Кровь вскипала, достигая температуры плавления стали, призывая стаи всех возможных оскорблений, что я могла бы пустить без промедления, но слова болью отдавались в груди, что все части тела стянуло в ноющем спазме. Он был так прав, и его чувства, что по природе своей я игнорировала, ранены, почти убиты, и это ощущалось даже физически. Мне совсем не хотелось вновь демонстративно сеять зерно обиды, которое отдалило бы нас еще на несколько световых лет друг от друга, между нами, наоборот, я думала, как снова все вернуть назад. Как принять его слова и извиниться. Физически. Физически нас связал секс. Он, от и до, стал виной всему, что произошло. Я не пытаюсь освободить себя от ответственности за плачевное состояние нас обоих, а также остальной группы, которую последствия, что понес случайный половой акт между мной и Люком, коснулись косвенным образом. Я разбита и не имею понятия, что делать с этим и как восстановить мир во всем мире, грубо говоря. И если бы тогда, сдержав свои животные инстинкты, мы не позволили друг другу поддаться сладкой, но необратимо ранящей тяге, то все могло быть иначе. Я пала и не знала, что сказать в ответ. — На! — из кармана плотных джинсов Люка появляется коробочка, и в следующую секунду она уже самозабвенно летит через кухню, а я оседаю на пол, почувствовав горячие слезы, оставляющие следы, как кислота. Сердце камнем бросилось вниз, стоило бархатной коробочке удариться о стену у окна. — Не плачь. Теперь я знаю, что твои жалкие слезы ничего не стоят, как и ты со своими мнимыми амбициями. Не корчись в истерике. Я не верю ни одному твоему слову. И больше не поверю. *** Author’s POV Калум встал, поравнявшись с большим цветком, что по сути был единственной вещью в комнате, принадлежавшей Джемме, Эштон, изобразив на лице некое замешательство с щепоткой озадаченности, облокотился на подоконник и взял в руки потрепавшуюся книгу, что лежала тут, только для того, чтобы чем-то занять шаловливые конечности. — Тебе не кажется, что мы заигрались? — наконец вопрошает Эш, вызвав у собеседника не менее заинтересованный взгляд. — Все принимает слишком серьезные обороты: страдает какая-то невинная девушка, страдает Люк; мы рушим то, что так долго строили. — Тогда, по-твоему, нам было лучше рассказать им о нас? — Калум заведен, как древний паровоз, и скрежет зубов эхом отдавался по комнате, улетая в раскрытое окно. Боязнь быть раскрытыми, страх перед последствиями заставляли делать сумасшедшие вещи. Эш говорил, а Калум делал, ни на секунду не задумываясь в правильности решений — они им были не нужны. Ослепляло только чувство быть настигнутым врасплох, и оно двигало умами так, как считало нужным. — Нас не примут, какими ты хочешь, чтобы нас приняли. Эштон оставил все попытки сделать правильно, так, как нужно, а просто утонул в глазах, пылающих напротив. Руки, как легкий ветерок, окутали широкие плечи, успокаивая, мешая крепкими объятьями думать о том, что там, заставляя думать только о себе, и Калум ощутил невесомый поцелуй сухих губ на загорелой шее. *** Вся проблема состояла в том, чтобы помирить всех и закончить этот хаос, творящийся несколько месяцев. Джемма слабо представляла, чем и как все может кончиться, как и Люк, но оба мечтали распрощаться с этой херней. И распрощаться как можно скорее! Эштон чувствовал вину — еще бы, он же все это затеял — и собирался расхлебывать это все по мере возможности. Он и Калум слишком навредили другим, пытаясь спастись от самих себя, но осознание пришло лишь сейчас, когда без психолога разобраться сложновато. Лишь Майкл и Эви совсем никак не были вовлечены в игры, переживая свои собственные проблемы. И вот сейчас у Эванджелин снова обострились побочные эффекты лекарств, и она с трудом видела людей, выкарабкиваясь из ванной на ватных ногах. Майкл, шедший под ее правым боком, собирался ехать в клинику, где Эви снова будут обследывать, но все люди в доме забились по углам с совершенно разными выражениями лиц, по которым не поймешь даже, что случилось за их отсутствие. — Ребят, нам нужно в больницу. Эви стало плохо. Снова, — объявляет Майкл, шествуя к главной двери, чтобы напялить на тощие ноги Эванджелин обувь. Та что-то кряхтит, мол не нужно, все хорошо. Но он неумолим. Сказал «надо» — значит «надо». — Что? — Джемма, перепуганная и обреванная от откровенного разговора, выбегает в коридор, смазывая слезы с глаз и щек, принимая непринужденный, но потрепанный вид. — Я должна поехать! Боже, подождите меня. Это может минуту потерпеть? — она засуетилась, рыская по ящикам и пытаясь притормозить друзей. — Нужно как можно быстрее, — констатирует Майкл, медленно выводя девушку из квартиры. В коридоре уже собрались все гости торжества, которое официально можно считать самым провальным. Люк хватает ключи от своей машины с полки и резво говорит, полностью уверенный, что все правильно и его ничего не смущает: — Я тоже поеду. Мы будем следом, — и согласовывает полностью спокойным взглядом с Джеммой. Та кивает, немного помедлив. Они не думали сейчас о личных мотивах. При любых других обстоятельствах она бы предпочла ехать на автобусе, чем садиться в машину Люка, но сейчас совсем не думала об этом. — Окей, буду там, — прощается Майкл, скрываясь в лестничном пролете. Десятью минутами позже Люк и Джемма садятся в машину и едут по тому же пути. Девушка уже успела позвонить Дженнифер, чтобы доложить о таком неприятном событии, а затем написала Калуму целое сообщение о том, что все пока нормально. Но все могло быть лучше, если бы Люк вел машину в трезвом состоянии. Он постоянно готов был отключиться, засопев так мило на середине загруженной скоростной дороги и сладко чмокая губами, но резко очухивался, тряся головой. Джемме было даже не до этого, она вся извелась при мысле о подруге. — Люк, быстрее, прошу, — взмолилась девушка, закрывая глаза. Машина быстро неслась, рассекая воздух позади. Огни пролетали мимо, как маленькие светлячки, движущиеся предельно быстро. Но Люк был слишком пьян, слишком пьян, чтобы соображать и успевать за разогнавшейся машиной. На следующем повороте автомобиль влетает в фонарный столб, крошась на мелкие кусочки, но фонарь так и остался стоять на месте, иногда мигая. Люк взбудоражен. Его плечо сильно постарадало от осколков разлетевшегося вдребезги лобового стекла, рука, кажется сломана, застряв между дверью и сиденьем. Но все эти увечья никак не сравнить с тем, что он увидел, повернув голову чуть вправо. Ее подушка безопасности не сработала. Тело бездыханно скатилось по креслу, будучи частично в крови, но куда больше чем Люк. Она едва уловимо дышала, что слышал парень из-за абсолютной тишины вокруг — дорога была посностью пуста, и никто не носился по ней, как пару секунд назад они. — Джемма! — в ужасе шепчет Люк, освобождаясь от подушки и ремня безопасности, чтобы выбраться из машины. Правая часть была сильно деформирована, как раз там, где сидела она. Хеммингс, придерживая рану на собственном плече, чтобы кровь меньше вытекала, вылез из салона, на коленях добираясь до правой двери. Не открывается. — Джемма, очнись, — кричит Люк, дергая ручку снова и снова, будто она откроется от количества попыток. Но все тщетно. Подготовившись, Люк выбивает стекло, которое и так было уже на последней стадии существования, и шипит от боли, пробившей плечо в момент удара. Собственная кровь, стекая вниз по руке от кучи маленьких позеров и больших ран, мешала вызволить Джемму из салона. Она была почти бездыханна, мирно лежа на кожаном сидении в окровавленной футболке. — Прошу, пожалуйста, — Люк плачет. Дверь под воздействием последних его сил неохотно поддается, открываясь лишь на четверть. Но он достает ее даже так, кладя на голый асфальт, покрытый пылью и песком. — Джемма! Я не хочу тебя терять, знай это. Тело парня содрогается в немом плаче. Она так прекрасна даже сейчас, и он даже понятия не имеет, жива ли она. Телефон сломан, ни единой души. Люк длинными пальцами, уже давно измазанными в собственной крови, держит раны, не позволяя бордовой жидкости покидать тело, рыдая над окровавленной девушкой. *** Он слишком много думал, проведя два часа в отделении скорой помощи, а теперь прожидая в интенсивной терапии, перебинтованный и хмурый. Его день с утра не задался, и судьба не устает трепать его, как только может. Что с Джеммой, жива ли она? Он все еще ждет, но ответов нет. Это время для того, чтобы он подумал над всем, что произошло, но мыслей нет, он опустошен, лишь только представив, что может произойти, будь Джемма мертва. Он виноват. Он сел за руль с бодуна, не думая ни о чем. Ехал быстрее, когда она просила. И что теперь? Конец? — Кхм, — медсестра, подкравшаяся так незаметно, щелкает пальцами перед задумавшимся лицом. Люк резко поднял взгляд, пытаясь сфокусироваться на ее лице, но травмы в виде сотрясения мозга не позволяют рассмотреть ее лицо. — Пойдемте, она в палате. — А? Да-да, — отходит Люк, минутно вздыхая от облегчения. Жива. Все будет хорошо. Комната, куда его привели, была полна сотрудников больницы и различных аппаратов, подключенных к телу больной. Она дернулась, тяжело втягивая воздух из прозрачной маски, и сжала пальцы в несильный кулак. — Мы оставим вас. Все нормально, жить будет, — говорит один из врачей, уходя из палаты со всеми остальными. Грудь девушки плавно вздымается и трепещет, и Люк усаживается на стул подле. — Я рад, что все не так плохо, как могло бы быть, — признается парень, сжимая рукой кулачок Джеммы. Она дергается от его слов и приоткрывает глаза, щурясь от света. — Джемма! Ты меня видишь? Молчание, и она смотрит в глубокие, давно протрезвевшие голубые глаза. — Ты кто?

The End