43:18:2

Шурик курит бездумно, выпуская клубы в пустоту. Тебе хочется говорить и обсуждать. Но приходится лишь красноречиво молчать, смотря на тлеющую сигарету. Говорить с Шуриком о чувствах — табу. Вы вместе тысячу лет и еще немного. Прошли огонь, водку, медные трубы и звездную болезнь. Работали, как ебанутые, чтобы накопить на первый альбом. Вместе отчаивались, когда нихуя не получалось. Вместе пили и бренчали на гитаре в незнакомой стране. Вместе жрали один салат, когда все уходило на звукозаписывающие студии. Вместе и без проблем. Когда только песни начали петь, уговаривали друг друга ни на что не надеяться. Чтобы не падать слишком больно со своих призрачных иллюзий. А потом мотивировали друг друга каждое утро вставать с кровати. Даже когда не было смысла перебирать струны. Даже когда хотелось просто напиться или вдохнуть какой-то дряни и ждать отключки. Даже когда возможность прорваться стремилась к нулю. А потом были концерты, туры. И там вы по-настоящему поняли, что значите друг для друга. Насколько это важно, когда есть кто-то рядом, кто сможет дать прикурить, дотащить до кровати, когда ты пиздец пьяный, ехидно подъебать, когда лажаешь на сцене. И первые гастрольные деньги — пополам. Хоть и смысла делить нет. Все равно пропили вместе. Говорить вы можете о чем угодно — пьянки, женщины, дети, туры, музыка. Но не чувства. Даже когда вдавливаетесь в стену, целуясь. Даже когда опаздываете на вступление из-за быстрого секса в гримерке. Даже когда снимаете домик на выходные для уединения. Даже когда ты собрал вещи и месяц жил с Шуриком. Потому что заебало бегать от жены к любовнику. Потому что больше было невозможно урывать поцелуи перед концертом. Потому что хотелось быть ближе. Потом пришлось съехать обратно. Репутация, ведь. Россия, ведь. Черт бы ее побрал. - Скажи, что ты меня любишь, - ты стоишь с незаженной сигаретой. - Скажи или это все бессмысленно. - Ну... - Шура медлит. Любовь? Он не выносит это горько-приторное слово. Вертит его на языке, раскусывая. Какая же мерзость. Как это может быть красивым? - Ты же знаешь, что я терпеть не могу подобное. - Ничего, переживешь разочек, - в глазах ни капли иронии. Только усталость и горечь. Все заебало настолько, что либо сейчас — либо никогда. Потому что дальше уже невозможно. Дальше — смерть от асфиксии, если поддерживать подобный вектор развития. Дальше — задохнуться. - Лев, к чему этот разговор? - Шурик прикуривает новую сигарету. Нужно больше дыма, затяжек. И пепла, который летит на деревянный пол. - Я хочу понять куда двигаться дальше. Поэтому ответь на простой вопрос. Любишь ли ты меня? В тебе ни капли сарказма, ни капли надежды. Ты знаешь, что это все хождение по кругу. Знаешь, что когда-то цикличность замкнет и придется рвать все руками. И почти рыдать от ужаса происходящего. И ждать, когда сердце просто перестанет пускать кровь по телу. - Ты мне дорог, но...- слова любви не для Шуры. Они не предназначены для тебя. Никогда. Можно кидаться другими фразами о близости, о горячем сексе, о хорошем времяпрепровождении. Бросаться словами о любви Шурик не умеет. - Понятно, - закусываешь губу. Разворачиваешься. Ничего другого и не ожидалось. Шурик никогда не сможет прервать этот порочный конвейер измен. Ты — можешь. Даже наступив на горло своему самолюбию. Даже без вопросов. Даже без громких скандальных признаний. - Стой, - хватает за рукав куртки. Шура смотрит с горечью, ему не отпустить это никогда. Ему не пережить в одиночку следующие минуты, годы, столетия. Ему не вздохнуть, не улыбнуться, не открыть глаза. - Я тебя люблю. На улице уже темно. Фонари горят совсем близко, откидывая желтоватый свет на силуэты. Вы курите. Молча. Шура думает о неизбежности этих отношений. Он готов отстаивать право быть рядом до скрежета зубов, первой крови, до хрипов. Даже когда приходится переступать через себя. Через других. Через весь блядский непонятный мир.