Гай и Гизборн

Не то, чтобы Гай забыл о том, что хотел попросить прощения у сестры. Но вспомнил об этом далеко не в первую минуту их неожиданной для него встречи. После чего их разговор пошел в таком ключе, здорово выведя Гая из себя, что он сгоряча рявкнул прямо противоположное первоначальному намерению. Неправду, со зла, чтобы сделать Изабелле больно, уж очень сильно сеструха его выбесила. Конечно же, не «продавал» он сестру, он искренне заботился о ее благополучие. Как мог, как умел. Но в тот момент Гаю, помимо прочего, еще и захотелось показаться в ее глазах хуже, чем он есть на самом деле. Все равно именно так она о нем и думала, странно было бы этого не понять. Еще не факт, что Изабелла поверила бы, скажи он правду, извинись. Тем более сейчас, будучи сама в растрепанных чувствах и мыслях. Когда в глазах Изабеллы показались слезы, Гай чуть было не признался, что все было не так. Чуть не попросил прощения, в том числе и за то, что сделал ей больно сейчас, теперь намеренно, этими словами. Но он все еще был очень зол на нее. И Гай, хоть ему и стало жаль младшую сестренку, вновь промолчал. Если бы он только знал, к каким страшным последствиям это приведет… Но откуда знать такое. Да и скажи Гаю кто, что единственный родной ему человек, из-за сказанных в сердцах слов, захочет посмотреть как покатится его голова, Гай бы ни за что не поверил. Как и тому, что второй меч, в спину, вонзит ему сестра… В равно малой степени поверил бы Гай и в то, что увидел в том своем обморочном «глюке» ожидающее его в скором времени будущее. Как ни странно, тот день со временем не превратился для Гая в еще один «глюк». Все просто – подумав, Гай напомнил себе, как потрясла его первая встреча с «черным порошком». Субстанцией, превосходящей любые человеческого изобретения возможности, известные ему дотоле. Что ж, значит, может быть и так, просто ему неведома формула этого «порошка». И все же молчать об этом было трудно. И рассказать нельзя – в лучшем случае не поверят. И нельзя и некому. Марион и то Гай не стал бы рассказывать обо всем этом. Но однажды Гай все-таки заговорил о том дне… Гизборну было проще – ему все же «приснилось». Этот потрясающий мужчина, ответивший на его чувства, эх… Но легче белокурому рыцарю было отнюдь не в тот момент, когда он пришел в себя. Снова лежащим кверху попой поперек седла. Без малейшей надежды на то, чтобы исправить это неловкое положение. Вдобавок теперь он лежал кверху голой попой – шмотки работника таверны, что были на нем, испарились. Остались только сапоги. Они были собственные, благородный норманнский рыцарь побрезговал тем, чтобы надеть «лапти» какого-нибудь аборигена-мужика. Но и босым, приравниваясь к босякам, бедный рыцарь ходить не захотел. Поэтому сапоги ему спешно вычистили и высушили, а одежды оставили сохнуть и проветриваться до утра. Так, живописно сверкая голым, в синяках после порки, задом, но в сапогах, помощник шерифа де Рено сэр Гай из Гизборна в Ноттингем и въехал. После чего, оставшись в блаженном одиночестве, как следует нажрался. А едва похмелившись, принялся за поимку Локсли и его шайки с утроенным рвением. Но самое обидное было то, что загонял Локсли в итоге шериф. Гизборн чуть не заплакал от такой новой несправедливости Судьбы. И еще раз от души набрался. Тем более, что… Локсли как раз начал ему нравиться... Чем-то тот был немножко похож на однажды приснившегося парню мужчину его мечты. Черные волнистые волосы до плеч, резкие черты лица, мускулатура опять же… Но догнать красавчика сакса и показать ему кто тут хозяин со времен норманнского завоевания, их голубоглазому потомку так и не довелось. Хоть плачь, хоть смейся, хоть еще раз напейся. И мухомором, а не яблоком, по примеру предков закуси, или щит погрызи. Однако горевал о том, что не случилось, Гизборн не долго. Превратности Судьбы привели его в монастырь Керклис… Нет-нет, это было совсем не то, о чем можно сразу же подумать! Становиться монахом, для расширения поля поиска кандидата в возлюбленные, Гизборн не собирался. Однако совершенно случайно нашел его. Еще больше похожего на любовника из его сновидений (к этому моменту Гизборн пересмотрел их уже неисчислимое количество) Черные еще более длинные волосы, еще более резкие черты лица, еще намного более развитая мускулатура – о чем мечтать еще?! Вдобавок этот красавец-язычник, захвативший Сотоварищи монастырь, очень быстро напомнил представителю цивилизации, что она тьфу перед грубой первобытной силой. И солдатская натура Гизборна с радостью встала раком под новые знамена. После чего рыцарь и варвар зажили душа в душу, и тело в тело а не склонный к суевериям Гизборн пришел к выводу, что увидел тогда пророческий сон. Гай же, волею преследующего его с юных лет рока, оказался в темнице. Чего не произошло бы, если бы не та глупая родственная размолвка. Из-за которой Гай в итоге и встретил свою Судьбу. Странно плетущую когда смертоносную паутину, а когда дивной красоты узор. Судьба соткала воплощение себя в человеке, с которым Гай оказался разделен второй решеткой. И это было не то, что сейчас наверняка можно было подумать снова – за другой решеткой была девушка. Попустительствуя Гуду и его братве, Гай предполагал, что может загреметь как на нары, так и на плаху. Но чтобы это произошло так… Много же удивительного и невообразимого неожиданно случилось в его жизни. Но самым поразительным стало то, что спустя некоторое время после знакомства с Мэг, Гай вдруг почувствовал, как его окаменевшее сердце вновь становится живым и теплым. Сперва Мэг задирала его. Ей было страшно, чего не понять, она боялась и таким способом выплескивала свой страх. А иначе говоря, искала у него защиты. Искала его расположения. Потом Мэг ныла и жаловалась как ребенок. То есть доверяла ему… Все это в отличие от Марион. Эта очаровательная малышка, как и сама Марион, тоже принадлежала к излюбленному Гаем типу женщин. Как и Одри, вместе с которой он провел зажигательную недельку. Только при этом Мэг отличаясь от Марион как теплый светлый день от студеной непроглядной ночи. Хоть и Мэг была свойственная дерзость, что всегда веселила и умиляла Гая в хорошеньких юных женщинах. И все же было в Мэг что-то, чего Гай не встречал еще никогда в жизни. Может быть, как раз эта ее детская доверчивость… Гай подумал и не смог вспомнить, когда бы на него смотрели без страха или неприязни, полностью доверяли ему… Верили в него. И ему немедленно вспомнилась Марион… А потом, незаметно для себя Гай перестал сравнивать Мэг и Марион. Тихо и незаметно мысли о последней пусть и не покинули его, но отступили в тень. Гораздо чаще, чем о том, что произошло в Святой земле, Гай думал как же жаль, что он встретил Мэгги только сейчас. Когда он ничего не мог ей предложить, кроме участия, не мог ничего дать, кроме заплесневелой краюхи хлеба, вытряхнув из нее червяков. Когда он ровным счетом ничем не мог ей помочь, сделать хоть что-нибудь… Ему как-то не приходило в голову, что он именно и дает, самое необходимое, и помогает, уже. Это же все такие мелочи… Такой же «мелочью» было и то, что про себя Гай начал называть девушку не Мэг, а более ласково, Мэгги. И то, как он прислушивался к ее едва слышному ровному дыханию, когда она засыпала, и только тогда засыпал сам. Спокойно настолько, насколько это было вообще возможно. Все эти малые малости делали Гая на удивление счастливым. И наоборот, когда Мэгги стонала или всхлипывала во сне, а он был не в состоянии помочь ей ровным счетом ничем! Будить ее Гаю не хотелось. Но однажды ему пришло в голову напевать в такие моменты что-нибудь нежное, успокаивающее. Раз уж он не в силах хотя бы погладить девушку по голове, дотянуться до нее. С тех пор, улыбаясь тихой счастливой улыбкой, Гай пел своей Мэгги до тех пор, пока она не засыпала спокойно вновь. Тогда, продолжая счастливо и безмятежно улыбаться, вновь засыпал и он сам. Продолжая чутко прислушивался к Мэг во сне. И во сне не переставая считать ее своей Мэгги, а себя ответственным за нее и ее раз уж не безопасность, так хотя бы покой. Думая о Мэг, Гай переставал думать о том, что скоро ему предстоит погрузиться в последний смертный сон, несущий вечный покой. Только во сне переставал тревожиться о том, как же его Мэгги будет тут без него, и какая участь ждет ее. Одно слава Богу - не такая же, как и его. Порой Гай спрашивал себя, не влюбился ли он в Мэг. Колебался, но всякий раз с уверенностью отвечал, что нет. Это просто сейчас, в ожидании смерти, обострились все его долго бывшие притупленными до того чувства. Это всего лишь последние ослепляюще яркие крохи жизни, к жару которых он потянулся в преддверии вечных тьмы и холода. Это желание позаботиться о более слабом и нуждающемся в нем. Которое вряд ли бы пришло Гаю в голову, будь его сокамерник не очаровательной девушкой в его вкусе, смотрящей на него доверчивым детским взглядом. Но спрашивая себя о том, о ком будет его последняя мысль перед кончиной, Гай твердо мог ответить себе, что о его милой Мэгги… Так расставаться с жизнью будет хоть и больнее, но с мыслью о Мэг, держа перед мысленным взглядом ее облик, не так страшно… А страшно будет все равно. Без разницы сколько раз до того ты уже сталкивался нос к носу с Безносой. Разве что если случится так, что на плаху с ним угодит и Гуд, последние слова, что произнесет Гай будут о Марион, последним прости. Вместо раскаяния и покаяния, но с жаждой отпущения грехов и желания исправить роковую ошибку. Но видеть он будет Мэг… Несмотря на то, что то, что он к ней чувствовал, имело до крайности малое отношение к чему-либо сексуальному. Хоть и безусловно имело тоже. Так мало по сравнению со звериной лютой и неутоленной похотью, что он продолжал чувствовать по отношению к невесте, которую убил… Любя и продолжая любить по сию пору. Отступившую в тень сознания, но не оставившую его сердца. А потом одно за другим случилось два чуда. Мэг освободили. И она… вернулась! За ним! К нему! Рискуя собственными только что вновь обретенной свободой и жизнью! Украла ключи и… И была схвачена вместе с Гаем, не успели они сделать от распахнувшейся клетки и нескольких шагов. Гай успел только улыбнуться Мэг. Впервые увидев ее не через решетку. Совсем близко. Смог впервые к ней прикоснуться, едва успел почувствовать ее тепло. Он хотел всего лишь положить ладони на девичьи плечи, в ничего не значащем дружеском жесте. Но словно против воли его рука потянулась к ее лицу, чуть касаясь ласково погладила по кругленькой нежной щечке... Вот и все… Оба они вновь оказались там же, где и были. Так близко друг от друга. Так необъятно далеко. Теперь ожидающие казни оба. То, что Мэгги придется умереть по его невольной вине, вновь заморозило оттаявшее было сердце Гая. На него навалилось отупение, единственно помешавшее ему не тронуться рассудком, не взвыть зверем и не разбить себе голову о камни Ноттингемских стен. Сперва родители, теперь все повторилось с Мэгги – лучше бы ему было не появляться на свет!! Отупение отпустило Гая только когда Мэг, как и он выведенная во двор со связанными за спиной руками, испуганная до смерти… До смерти… Когда Мэг обратилась к нему, сказав о том, что ей страшно. Гай утешал ее и до того, безотчетно, не слыша ни единого слова из тех, что говорил и говорил ей. С этого момента все слилось в один сплошной кошмар.