Under the Scars

Он повернулся в сторону парома, когда спустился полностью на серый берег. Из-за туч не было видно ни блеклого, зимнего солнца, ни самого неба. Харон спустился в сопровождении нескольких вооруженных охранников следом после гостей. Американцы держались вместе, но в отдалении от остальных. На связь даже не было намека на сотовом телефоне, из-за чего Накахара, сверив время, вернул его в оттянутый карман куртки. Они стояли на пустынной местности, где не было ничего, кроме грузовика, вооруженной охраны и маленьких столов, равных количеству гостей с выставленными на них бокалами с напоминающими красное и белое вино, но в чередующемся порядке. Были также другие люди, принадлежащие «администрации» острова, но прошло некоторое время, когда один из мужчин предложил выпить напиток. Девушка из американской группы отпила из стоящего ближе всего к ней бокала на столике, и через несколько минут ее горло сдавило, а после изо рта потекла, пенясь, темно-алая кровь. Подобное всполошило остальных, но на отказ выпить охранники предупреждающе направили оружие на сопротивляющихся гостей. Дрожащими руками молодой парень отпил из бокала со своего столика, но через несколько минут и после не произошло ничего, что придало толику уверенности остальным участником группы. «Они стоят в шахматном порядке», ─ наклонившись, Дазай протянул руку к бокалу с алым вином. ─ «Цвет скатерти определяет команду, за которую ты играешь, и, соответственно, достаточно выпить из бокала с вином идентичного цвета». ─ Со звонким лязгом Осаму вернул пустой бокал на место. Кареглазый адвокат говорил настолько буднично, словно бы это была само собой разумеющаяся ситуация, а не какой-то замысловатый трюк. Накахару злили подобные фокусы, которые он расценивал как очередное издевательство, однако, сцепив зубы, он прислушался к словам бывшего партнера, отпив из бокала с белым вином, под цвет расстеленной внизу скатерти. Из туристической группы, очевидно, тоже догадались, поэтому оставшиеся члены команды достаточно резво пригубили из своих бокалов, после чего вернули их на место. ─ Есть желающие отпить из этого бокала? ─ подняв со столика отравившейся девушки бокал с остатками вина, холодно произнес судовой врач, тем самым вызвав прилив новой тревоги и одновременного непонимания у толпы. ─ Кому-то из вас придется выпить, если хотите увидеть остров. ─ Его костлявые пальцы вальяжно сжимались на тонкой ножке бокала, а уставшее лицо оставалось таким же безэмоциональным, как и всю остальную часть поездки на пароме. ─ Кажется, одного бокала мне будет мало. ─ Прежде чем до Накахары дошел смысл слов откликнувшегося Дазая, кареглазый юрист уже успел выхватить и отпить несколько крупных глотков из бокала умершей девушки. Прошло пять минут, затем десять, пятнадцать, двадцать… Но не произошло ровным счетом ничего. Осаму молча курил, смотря в сторону сливающегося с горизонтом грязного неба, а Харон игнорировал расспросы остальных гостей, украдкой следя за минутной стрелкой на пожелтевшем циферблате наручных часов. ─ Яд был в ее воде, идиоты. ─ Затушив сигарету о подошву ботинка, Осаму прошел в сторону грузовика, слегка задев судового врача плечом. Разоблачающая правда оказалась слишком примитивной по сравнение с игрой воображения, будто бы администрация была ответственна за яд в вине. Никакого шахматного порядка, определенного расположения или чего-то еще, что могло как-то указывать на вмешательство со стороны острова не было. Вся банальность заключалась в том, что виновен в смерти кто-то из команды девушки, которая очень охотно подделась на удочку о красивой игре в шахматы с бокалами яда. После заявления Дазая все члены каста заметно притихли, засуетившись между собой: теперь и Накахаре стало ясно, что за отравлением стоял ни один человек, а вся группа погибшей. Здоровые животные грызут больного ─ очевидно, погибшая им стала как-то мешать, либо же планировала саботировать возвращение назад. Серый снег падал на собранные волосы, а к корню языка подступала желчь. Фургон вырулил издалека, после чего Харон подошел к Накахаре, а после ─ ко всем остальным, за исключением щелкнувшего зажигалкой Осаму. Врач спросил про аллергии и задал еще несколько медицинских вопросов, смысл которых рыжий упустил, еще больше напрягшись от неоднозначности ситуации. Чуть позже Харон объявил для всех, что введет седацию на время завершающего этапа поездки на фургоне непосредственно до самой жилой, огороженной части острова. Чуя дернулся, стоило только судовому врачу прикоснуться к его предплечью, и, к счастью, Дазай пришел раньше вооруженных охранников. ─ Седация расслабит тебя, но ты будешь все еще слышать, хоть и будет трудно пошевелиться, ─ наклонившись, Дазай задрал рукав куртки вместе со свитером рыжего до места изгиба локтя. ─ Тебе придется довериться мне. В последний раз. Больше не будет нужды. ─ Жгут пережал руку, а после игла нашла вену. ─ Накахара смотрел на Дазая, и не узнавал его. Рука жглась от неизвестного укола, а в голове было столько мыслей, что хотелось заорать от их несмолкаемого жужжания, словно копошение десятков умирающих мотыльков с оборванными крыльями. Перед тем, как зайти на корабль несколько дней назад, телефон временами ловил связь, и Накахара увидел несколько уведомлений от паблика стоматолога о зимних скидках. Дазай настаивал на одноразовых телефонах, но пошел Дазай нахуй со своими приказами ─ так для себя решил Чуя, оставив смартфон. Возможно, не стоило так резко обрывать отношения со стоматологом, отказываться от совместного будущего с ним, в котором было много гарантий и спокойствия со стороны партнера. Выбирая Дазая вместо всего остального адекватного в жизни, синеглазый юрист каждый раз выстреливал себе в ногу. Будь он жестче, то не пришлось бы сейчас стоять на каком-то острове, позволяя сомнительному врачу вводить седативное в вену. Накахара ощущал разочарование, всматриваясь в кареглазого партнера, который просто отошел в сторону, словно здесь не происходило ничего необычного. Чуя помнил боль, увиденную в нем ночью на полу санузла маленькой каюты, однако сейчас жалость сменилась презрением. Мужчине больше не хотелось помогать, разбираться в его проблемах и вообще дальше даже следовать за ним. Взгляд переметнулся на паром ─ он все еще мог уехать, вернуться к нормальной жизни, попросить еще один шанс у работодателя и извиниться перед стоматологом. Все еще можно было исправить, если бы он только сделал несколько шагов до корабля. Что, блять, оставалось ждать ему от Дазая? Любовь? Понимание? Поддержку? Осаму едва ли переносил самого себя, отчего уже очень давно синеглазый юрист не думал полагаться на чувства в их отношениях. На поддержку Дазай был способен только по отношению к Огаю, и в этот сложный узел псевдородственной связи рыжему даже не хотелось лезть. Опустившись на корточки, синеглазый юрист щелкнул зажигалкой, закурив отсыревшую сигарету. Рукой он сдавил место прокола на изгибе локтя ─ сквозь неплотно обмотанный бинт кровь все еще сочилась, пачкая свитер. Он приехал ради Дазая на остров, но, очевидно, это был самый глупый, безумный и совершенно нелогичный поступок за всю жизнь Чуи. Давление понизилось, от начинающего головокружения мутило, а все вокруг стало отдаленным, словно не настоящим, придуманным. Чуя не знал дозу седации, вводимой судовым врачом, поэтому о дальнейших побочках оставалось разве что гадать. Пульс стал чаще, сердце отдавало в горло, а ладони стали потеть. Стоило сопротивляться раньше, когда шприц коснулся руки, отчего рыжий сейчас не видел другого варианта, кроме как подчиниться. Кажется, свою последнюю возможность отплыть на пароме он тоже упустил, когда черная, плотная ткань повязки закрыла его глаза. Руки Хароны были холодными, как сама Смерть, а пахли ─ моргом, больничной кроватью и раствором спирта. Отчаяние настолько сильно стеснило грудь, что Чуя отбросил вообще какие-либо попытки защитить себя, будучи в абсолютно незнакомой ему ситуации и потеряв последний контроль над ней, когда ткань закрыла глаза. Почему его касался Харон? Почему это были не руки Дазая, прикосновения которых могли бы создать хоть какую-то, практически призрачную иллюзию безопасности… В грузовике пахло бензином, ощупью мужчина наткнулся на какой-то настил в кузове, напоминающий жесткий коврик. Помимо закрывающей глаза ткани, запястья также кусали наручники, скрепившие руки в неудобной позе, но хотя бы перед собой, а не сзади, из-за чего Чуя устало опустил ладони на свои колени. Из группы никто не разговаривал, по крайней мере, не рядом с Накахарой, хоть он и слышал чье-то неровное, прерывистое как при тихом плаче дыхание над своим ухом. Вооруженные конвоиры, сданное оружие, невозможность видеть и как-то активно шевелиться благодаря седации ─ все это являлось мерами безопасности для острова, со слов судового врача, но едва ли верилось в это. Синеглазый юрист упирался позвоночником в холодную металлическую стенку кузова, когда Дазай остался на берегу острова ─ очевидно, на него общие правила не распространялись.

***

1991 г., Остров

«Баю-баюшки-баю! Спи, мой маленький, усни! Куда ушла няня моего мальчика? За гору, к себе домой. Что же ты получил от нее в подарок? Игрушечный барабан и флейту сё».* У мамы был мягкий голос, ее колыбельная успокаивала, а дрожь проходила, несмотря на холод в спальне. Она сидела за туалетным столиком перед пыльным зеркалом и какими-то еще дамскими принадлежностями, в названия которых ребенку было тяжело вдаваться. Среди жемчуга, порванных серег и перстней лежали маленькие игрушечные машинки, на кровати поодаль плюшевый котенок и несколько других зверят. Игрушек было мало по сравнению с огромными, занимающими стены большой комнаты шкафами, полными женской одежды: тяжелых пальто, выцветших шуб, европейских платьев и обуви на каблуках, а мама почему-то все равно замазывала лаком для ногтей порванный капрон телесных колготок. Мамина шаль грела, на коленях сидел мальчик, опершись руками на край столика. Рука, покрытая ожогами, нежно расчесывала темные волосы, пока женщина напевала может уж слишком малышовую песенку для пятилетнего ребенка, служившую своего рода оберегом, некой гарантией, что сын будет в безопасности без нее. Услышав шум внизу, японка мгновенно поднялась со стула, опустив ребенка на выцветший, слабо напоминающий восточный ковер. Женщина хромала ─ подрезанные ахиллы, словно подрезанные крылья: уже не сбежать. ─ Тане**, ─ экономка открыла белую, облезающую дверь. ─ Тане, сорок минут. ─ Полная, со смазанным макияжем женщина была взволнована, но мама, наоборот, выдохнула, вернувшись за туалетный столик. ─ И ради бога, не приводи ты сюда ребенка, ты же знаешь, он…─ голос женщины сорвался. ─ Он не даст ему житья, как и тебе не дает. ─ Но японка отмахнулась. Собрав темные, как каштан, волосы в пучок, женщина наклонилась к ребенку, а экономка захлопнула дверь. ─ Ты снова уйдешь? ─ повернувшись к матери, тихо спросил ребенок, но мать не ответила. Она никогда не давала обещания не уходить, ведь ей было не подвластно его выполнить. Тане Цусима уходила так же внезапно, как и возвращалась. Когда она брала сына в главный дом, то прятала его здесь, в своей старой спальне, о чем знала лишь экономка. В шкатулке под колодой карт лежал ключ от последнего ящика прикроватной тумбочки, а там ─ небольшой револьвер. Заряженный револьвер. У них была договоренность, если когда-нибудь мальчик услышит, как дверь начнут дергать, а после выбивать, то он должен открыть шкатулку, а после шкафчик, чтобы спрятаться под кроватью, держа револьвер. Если мама не вернется, а в комнату войдут чужие ─ нужно держать револьвер и сидеть так тихо, чтобы даже собственного сердцебиения не было слышно. Женщина возвращалась под утро, с растрепанными волосами и в порванном платье, держа бутылку вина за горло, она заходила в темную, холодную из-за отсутствия отопления комнату. Она шаталась, хромала, вытирала тыльной стороной ладони размазанную помаду ─ темно-красную, как кровь, умывалась под раковиной, а после ложилась в кровать. Обнимала сына, прижимая к сердцу и плакала до тех пор, пока не заканчивались слезы и не начинала болеть голова. Мальчику было ее жалко, но однажды он испугался шагов собственной матери, спрятавшись под кровать с револьвером, и оказавшись в луже собственной мочи под собой. ─ Знаешь, скоро все изменится, ─ поправив воротник пижамной рубашки, с улыбкой проговорила мать.─ Мама почти закончила, скоро здесь все изменится, и все из-за моей системы. ─ Наклеенные красные ногти отходили от настоящих ногтей, перекинувшись через туалетный столик, женщина достала из шкатулки игральную колоду. ─ Давай-ка еще раз посмотрим. ─ Длинные, тонкие пальцы медленно разложили затертые карты на подзеркальнике. ─ Пики ─ высшая карточная масть, затем идут ─ черви, они в услужении масти пик, бубны и трефы ─ те, чье пребывание здесь сделает их заложниками своего положения. В каждой масти есть разные виды карт, но всего тринадцать на одну масть. В зависимости от силы карты, ее масти, ты сможешь либо получить право на свободу, либо же потерять его. Кто-то станет питомцем, а кто-то ─ тем, кто будет этот поводок сжимать. ─ Голос матери дрогнул, она невольно коснулась плотной полоски жемчуга у себя на шее, чуть оттянула ее, но, увидев в зеркале еще заметные синяки, поспешно поправила украшение, пока не заметил ребенок. ─ А знаешь, какая самая главная карта, Сюдзи***? Мальчик покачал головой. ─ А самая главная карта: король пик. И она будет только у тебя. Единственный высший козырь среди всего этого ада. ─ Тане положила на середину столика потертую карту с изображением пикового короля. За дверью послышались голоса, и они приближались. Быстро вскочив, женщина дала команду ребенку спрятаться. Мальчик указал в сторону шкатулки, но времени доставать револьвер уже не было. Она быстро закинула под кровать собранные впопыхах игрушки, после чего, напоследок поцеловав сына в лоб, отдернула вниз покрывало. Мальчик спрятался, но ему все равно было видно: мама научила ставить карманное зеркальце так, чтобы смочь увидеть вошедших. В спальню вошли несколько мужчин, один из которых тут же схватил Тане за горло, надавил на оставленные под лентой украшения синяки. Мать закашлялась, но уже через несколько мгновений она натянула перчатку на обожженную руку, фальшиво улыбнувшись мужчинам. Японка делала все, чтобы как можно быстрее выпроводить из комнаты мужчин и закрыть за собой дверь. Мужчина, ранее схвативший ее за горло, теперь уже набросил на ее острые плечи меховой полушубок. Мама улыбнулась, наигранно покрутившись перед ними по комнате, насколько позволяли сшитые ахиллы на правой ноге. Мужчина поцеловал ее, и она не сопротивлялась. Но следом в спальню вошла еще одна женщина: японка с черными, собранными в хвост волосами в темно-зеленом платье, доходящим до колен и с ярким, броским макияжем. Она выглядела очень живо, мама по сравнению с ней напоминала не цветок, а тень от цветка. «Увядшие цветы тоже могут быть прекрасны» ─ каждый раз, меняя воду в давно загнивших цветах, Тане произносила эту фразу, словно пыталась доказать самой себе, что это действительно так. Потерявшие лоск розы еще могут хранить в себе красоту на коричневатых, опущенных вниз лепестках. Мужчины остались на пороге, а незнакомка вошла. Она озиралась, будто бы искала кого-то. Мальчик закрыл рот руками, чтобы даже не дышать громко, но японка все равно прошла к кровати. Убрав карманное зеркальце, он видел только ее ноги: длинные тонкие ноги на высоких серебристых каблуках ─ такие каблуки мама больше не могла носить. Женщина откинулась на мягкую перину кровати, а после, словно сделав вид, что у нее что-то упало на пол, наклонилась вниз. Мальчик не ожидал подобного действия, поэтому не успел отвернуться. Встретившись взглядами, она недобро улыбнулась, словно нашла какой-то очень важный для нее секрет. Чужой секрет. Поднеся указательный палец к губам в жесте «тихо», женщина медленно подняла вверх голову, после чего встала с кровати, и с приподнятым настроением покинула комнату. Король пик ─ высшая карта острова. В тот вечер мальчик запомнил это на всю жизнь. ____________________________________________________________________________ * «Колыбельная Эдо» (Edo no komori uta): традиционная японская колыбельная, здесь представлен позаимствованный из Интернета перевод. Данная колыбельная самая известная в Японии, а также служит оберегом для защиты ребенка. ** Тане Цусима - настоящее имя матери О.Дадзая. *** Сюдзи Цусима - а стыдно не знать, кто это :)