sensory therapy

      Всю оставшуюся неделю Минхо появляется в общежитии только к ночи, уходит рано утром и целыми днями пропадает на тренировках, периодически отвлекаясь на еду. Он выматывает себя настолько, что, приходя в общежитие, способен только принять душ и уснуть. Парни удивляются, но ничего не говорят — видят, что между ним и Джисоном что-то не так. Они не разговаривают вне репетиций, на онлайн-трансляции перед выходом нового видеоклипа демонстративно не смотрят друг на друга, игнорируя просьбы фанатов о давно ставших традицией совместных эгьё, а за помощью с рэпом Минхо обращается к Чанбину.       Джисон все еще толком не спит — синяки под глазами не спрячешь даже косметикой, — глядя ночами на спящего Ли, который дышит тяжело, поджимая колени к груди, как будто от холода, — сам понимает, что Минхо не врал тогда, но мириться первым не собирается, ведь он ни в чем не виноват. Он злится на Минхо за его твердолобость, на себя за поспешность и эмоциональность, на парней, потому что смотрят жалостливо, и пишет, пишет, пишет, чтобы не срываться. И, конечно, срывается, крича ненавистные строчки своему отражению в зеркале. И это помогает успокоиться, пусть и ненадолго.       Минхо почти не замечает ноющую боль, что отдаётся по всему телу, ведь она становится постоянной, а значит привычной. Чем больше он двигается, тем меньше ее чувствует — так ему нравится думать, ведь стоит ему остановиться, как внутри колена будто вырастают шипы и покалывают каждый миллиметр кожи изнутри. Таблетки совсем не помогают, мази только немного охлаждают кожу, а уколы ему запрещает доктор Тан, и приходится либо терпеть, либо двигаться.       На Джисона больно смотреть, так сообщает Чан, искренне недоумевающий над сложившейся ситуацией. Его красным глазам позавидовали бы даже вампиры из старых американских фильмов: естественная красота и никаких спецэффектов. Хан отмалчивается, делая вид, что не слышит настойчивых вопросов лидера, и переводит тему на что-то совершенно другое. Чан лишь качает головой и понимает слишком очевидные вещи: Джисон все еще ничего не знает, а Минхо редкий придурок, что до сих пор молчит. То ли от нехватки сна, то ли еще от чего — Хан не в состоянии размышлять об этом — его начинает тошнить, и он молит всевышнего только о том, чтобы в их аптечке завалялось снотворное. Так спать гораздо безопаснее, потому что с этой волшебной таблеткой сны не снятся вообще, вместо них яркие калейдоскопы всех цветов радуги и приятное головокружение после пробуждения.       Движение дается с трудом, словно кто-то поставил перегородку на сгибе колена, и Минхо ненавидит себя за то, что перед репетицией с дэнс-лайном не обработал все как следует. Хёнджин смотрит на него с непониманием, ведь Ли в каждой связке делает по три ошибки: не докручивает, не доделывает, не дотягивает движения. Минхо злится, потому что и сам прекрасно видит свои жалкие попытки танцевать, и еще ему стыдно, ведь он занимается дольше всех, а ошибается как только что научившийся ходить ребёнок. Это затуманивает голову: он должен быть лучше, должен двигаться резче, должен оправдать своё место в группе, ведь кроме танцев ему больше нечего предложить им. Минхо извиняется за то, что не может собраться, и просит еще раз начать сначала; ребята понимающе кивают, мысленно списывая это на их недомолвки с Джисоном — Чан просил их не лезть, и они не лезут.       В отличие от самого Бана, в очередной раз нависающего тучей над завтракающим Джисоном, который хотя бы этим пытается восполнить запас энергии. Хан старательно игнорирует Чана, надеясь что тому надоест разговаривать со стеной и он уйдет восвояси заниматься важными лидерскими делами, то бишь дальше помогать Чонину с домашним заданием. Но Чан не уходит, а лишь смотрит выжидающе, так, что тебе хочется рассказать ему буквально все, начиная от самого твоего рождения и заканчивая этой секундой. — Он тебе не рассказал? — наконец спрашивает Бан, и наблюдает, как дыхание Джисона на несколько секунд сбивается, а сам он начинает теребить рукав толстовки. Неприятно. — Не рассказал что? — голос старательно ровный, но закушенная изнутри щека и бегающий взгляд выдают его нервозность с потрохами. — Так и знал, что нет, — лидер качает головой и цокает языком. — Как же с вами сложно, ведете себя оба как дети малые. — Что Минхо должен был мне сказать? Что у него там за суперважная проблема, в которую он не хочет меня втягивать? Он денег мафии должен или умирает от хронического вранья? Куда он все время ходил во время своих тренировок? — спрашивает вполголоса Хан, сжимая кулаки до хруста пальцев.       Старается держать себя в руках. Бан видит, каких усилий ему стоит не кричать и терпеливо ждать ответа, с которым лидер не спешит, подбирая нужные слова, чтобы поставить Минхо в более выгодное положение. Только Чан собирается ответить, как его телефон начинает безжалостно вопить, возвещая о входящем вызове от Феликса.

***

      Он просто не может подняться, нога совершенно не слушается, будто и не его вовсе, и почему-то Минхо это даже не удивляет: его предупреждали, что такое может случиться, если он не будет соблюдать все предписания и запреты. Он нарушил самый главный, получил результат и сейчас действительно жалеет об этом. Хёнджин склоняется над ним и подает руку — все еще не понимает, что же все-таки происходит с Минхо, который почему-то начинает немного истерично смеяться. Когда первоначальный шок рассеивается, Ли снова пытается пошевелить ногой, что даётся с большим трудом. Больно настолько, что звенит в ушах. — Тебе нужно в больницу, кажется? — неуверенно спрашивает Хван, и он кивает. И Хёнджин набирает такси, потому что на боли в коленках «скорые» не приезжают.       Сил говорить практически нет, поэтому он немного злится, когда растерявшийся Феликс переспрашивает трижды, что ему нужно сказать, когда Минхо просит его позвонить Чану. Парни помогают ему спуститься и сразу же сесть в машину, прежде чем ночующие под окнами компании фанатки успевают заснять хоть что-то.       Чан в оказывается в не меньшей растерянности, чем только что отключившийся Феликс: ведь все же было нормально? Он говорил, что лечение идет нормально. — Что у них там случилось? — кое-как скрывая раздражение, спрашивает Джисон. — Собирайся, сейчас получишь ответы на все свои вопросы, — Хана пугает такая резкая перемена в настроении лидера настолько, что все другие эмоции разом отходят на второй план.       Он понимает, что случилось нечто серьезное, но никак не может связать это с их только что прервавшимся разговором, или не хочет замечать то болезненное тревожное чувство, что вдруг застревает у него где-то на уровне легких и будто побегами вьюна оплетает горло.       Джисон буквально на автомате натягивает на себя куртку и обувь и, еле успевая, шагает за Чаном, нервное напряжение которого чувствуется кажется даже за километр. Джисон пытается снова спросить его, в чем дело и куда так срочно они направляются, но лидер игнорирует его, запрыгивая в первый попавшийся, как кажется Хану, автобус, и ему остается только последовать за ним. — Вот и место паломничества твоего ненаглядного, — раздосадованно говорит Чан, когда они останавливаются напротив частной клиники, в которой работает знакомая лидеру доктор Тан, — который, как я понимаю, врал не только тебе. И я бы даже разозлился на него, если бы не сложившаяся ситуация.       Джисон непонимающе таращится на лидера, который тащит его за собой как тряпичную куклу ко входу в больницу, и не может выдавить из себя ни слова. В его голове набатом звучит только: «Минхо. Что с Минхо? Что с этим, мать его, чёртовым Ли Минхо произошло?».       Это абсолютно выбивает из колеи, и хнычущий Феликс, встречающий их в холле, Джисона совсем не успокаивает: руки начинают дрожать, легкое головокружение не дает без опоры держаться на ногах, а сердце бьется как сумасшедшее. Феликс провожает их до временной палаты, в которую определили Минхо на время выяснения результатов анализов, и по пути Чан рассказывает Джисону о больном колене. — Ты самый последний придурок, Ли Минхо, — первое, что произносит Хан, войдя в палату, прежде, чем накинуться на него с объятиями, все еще продолжая ругаться. — Придурок дебильский. Вот скажи, почему ты такой глупый идиот? — В тебя влюбился, вот почему, — Минхо улыбается, обнимая Хана в ответ. От его присутствия даже в больничной палате ему кажется, что он дома, и будь Минхо проклят, если еще хоть раз позволит себе так с ним поступать.       Теперь им остается ждать лишь окончательного вердикта врачей.