sensory therapy

      Минхо не боится, когда рано утром его будят и проводят дополнительный осмотр, не боится, когда доктор Тан в деталях описывает весь процесс, не боится, когда до операции остаются последние двадцать минут. Он настраивает себя на лучшее, он всю ночь сам себя уговаривал поверить в слова Джисона об огромных сценах и великом будущем. Минхо не боится потерять абсолютно все, если с ним рядом будет Джисон.       Ли думает о многом: что скажет родителям, как отчитаться перед компанией, как загладить вину перед группой — обо всем, что только заглушает единственную мысль, что он станет ненужным одному-единственному человеку. Минхо пялится в потолок, лежа в операционной, без остановки пульсирующее болью колено наконец успокаивается под действием сильнодействующего обезболивающего, он, сам не зная почему, начинает считать.

Пять — глаза начинают слипаться. Четыре — мысли превращаются в один большой гудящий клубок. Три — страх все же обвивает и сдавливает его легкие. Два — голова начинает кружиться, и он хватается за воздух. Один — все силы внезапно покидают тело, и внешний мир перестает существовать.

      Джисон не может сосредоточиться: все его мысли забиты состоянием Минхо, который настоятельно попросил его не торчать под дверями операционной, а идти на репетицию. И Хан репетирует, сбивается, снова и снова путает свои строчки, оглядываясь на пустующее место в расстановке. Обстановка в зале невероятно напряженная; Чан и Джисон смотрят друг на друга испепеляюще, и кажется, что воздух между ними искрит электрическими зарядами — остальные влезать с разговорами и расспросами не смеют, Хёнджин рассказал им обо всем еще вчера. — Сначала! — Чан почти срывает голос, когда Джисон снова сбивается. — Сколько можно лажать? — Горло не надорви, наш идеальный Бан Чан, а то завтра петь не сможешь, — зло шипит себе под нос Хан, но лидер, конечно, слышит, потому что Джисон и сам хочет, чтобы тот услышал. — Можешь злиться на меня сколько хочешь, но сейчас не до твоих обид и пререканий. Минхо от этого лучше не станет, — Чан подходит к нему вплотную, не кричит, даже почти шепчет. — Так что будь добр оставить все свое недовольство за дверями зала и прекрати, наконец, косячить. Ты тормозишь всех.       Джисон понимает, что Чан прав, но принимать это не хочет. Он все еще злится на него за вчерашнее, и все его существо хочет придушить лидера, лишь бы только не видеть его безразличия — к Минхо — и одержимости — сценой. Хана трясет, когда лидер снова дает команду начинать сначала, но сдерживает свое желание придушить его и встает на исходную позицию. Дальше репетируют без проблем — Джисон, наконец, собирается с мыслями.        Минхо видит вокруг только темноту: темные стены, темный пол, а потолок — открытое небо — полон звезд, но их свет слишком тусклый. Ли слышит тихий шепот, не в силах разобрать слова; он доносится отовсюду, слова накладываются друг на друга смешиваясь в раздражающий гул, как в этих дурацких штампованных ужастиках, которые так любит Джисон. Один их не смотрит — делает вид, что боится, и каждый раз жмется, как маленький, и носом в шею тычется, словно щеночек. Минхо тоже любит эти ужастики, но каждый раз для вида сопротивляется. Но сейчас от этого шепота болит голова, и Хана нет рядом: Минхо понимает, что спит. И он еще никогда не хотел проснуться так сильно, как сейчас, потому что эта пустота пугает его больше всего на свете. Он не хочет оставаться один. Не хочет. Не…       Минхо чувствует как кто-то переплетает с ним пальцы, и его рука невольно дрожит — Джисон находится рядом, когда тот открывает глаза. Он не знает, сколько провалялся под наркозом. Кажется, будто целую вечность, ведь во рту пересохло настолько, что даже трудно заговорить. Ли не может сфокусировать взгляд, перед глазами все плывет и кружится; все, что он может разглядеть, это лицо Джисона, который, вроде как, что-то у него спрашивает и смотрит обеспокоенно и взбудоражено. Минхо еще раз оглядывает палату, что наконец приобретает четкие очертания, и замечает на тумбе рядом с кроватью бутылку воды — как раз то, что нужно. Хан ловит его взгляд и незамедлительно сначала поднимает спинку кровати, а затем подает ему воду. Минхо хватает трех глотков, чтобы полностью осушить бутылку, он кивает в знак благодарности и снова находит руку Джисона. — Давно ты здесь? — голос больше похож на хрип, потому Минхо прокашливается. — Ты же не пропустил репетицию? — Лучше бы пропустил, — бубнит Хан себе под нос, а затем уже громче добавляет, что пришел сразу, как репетиция кончилась.       Минхо только устало улыбается, ведь понимает, что Хан повздорил с лидером и до сих пор обижается на него. Минхо даже ненадолго забывает о причине своего здесь пребывания, пока в палату не входит медсестра, а следом за ней — порядком уставшая доктор Тан. Минхо кажется, будто на него вылили ведро ледяной воды, лицо его моментально бледнеет, а по всему телу проходится нервная дрожь: он боится того, что сейчас может сказать доктор. Секунды, необходимые женщине, чтобы подойти к пациенту, тянутся невыносимо долго. — Как чувствуешь себя? — спрашивает женщина, присаживаясь на стул рядом с Джисоном, а затем кивает на колено. — Не болит?       Минхо пробует пошевелить прооперированной ногой, но ему не хватает на это сил, но и особого дискомфорта он не ощущает — отрицательно качает головой, говорить не хочется. — Это хорошо. Три дня полный постельный режим с теми же упражнениями, что были во время лечения, — говорит доктор Тан, а медсестра записывает за ней. — Это нужно для того, чтобы имплант лучше прижился и стал более гибким. После попытаемся ходить, это не должно вызвать затруднений.       Джисон заглядывает в рот женщине и впитывает каждое слово, пока она выписывает медикаменты и объясняет как каждый из них работает, он должен знать обо всем, что может помочь Минхо, так он решил.  — Первое время колено будет немного опухшее, это нормально. Так организм реагирует на постороннее вмешательство, — поясняет доктор Тан и смотрит внимательно на Минхо, который ни слова так и не сказал. — Если будет сильно болеть, не молчи, это не тот случай, где надо терпеть. Сказав ещё несколько слов и небольших советов, женщина прощается и уходит, снова оставляя их наедине.        Джисон говорит, что ему нравится доктор Тан, потому что разжевывает все, сразу становится четко и ясно, и еще болтает много всякого. Ли все так же молчит, буравя взглядом стену напротив. Он не переживает за себя, он знает, что справится. Но Джисон — нет. Он будет волноваться и переживать, будет винить себя и чувствовать неловкость, будет жалеть его. Последнее хуже всего. Минхо правда старается отогнать от себя эти мысли, но они, как застрявшая в волосах жвачка, не дают покоя, будто нет ни единого шанса на дурацкий счастливый конец. И никто, кроме него самого, в этом не виноват. Минхо устало прикрывает глаза и просит Джисона не молчать, голос у него слабый с едва скрываемой грустью. Хан, замечая перемену в настроении старшего, еще крепче сжимает его руку, давая понять, что он-то никуда не денется ни при одном из всевозможных вариантов, и продолжает говорить до тех пор, пока Минхо снова не проваливается в сон.       Впереди их ждет долгая и трудная дорога — маленькими шагами к выздоровлению. Иначе никак.