Текила, дождь и асфиксия

Боль выворачивает ей кости. Кажется, что они дробятся на мелкие частички, каждая из которых вонзается в мясо. Жить отчаянно не хочется. Даже вдох сделать, что уж там. Внутри что-то бьется, мечется и осыпается, опаляя пеплом ее сознание. И не спасти, и не спастись. Тело с глухим стуком врезается в стену. Взгляд совсем замылен. Скрюченные бледные пальцы цепко загребают металлические прутья, почти сдирая ногтевую пластину, и утопают в чем-то мягком. Настолько отвратительно скребут по хлопковой ткани, что передергивает. Невыносимая горечь. В рот словно залили болотную тину. Тошнит. Хочется выблевать из себя все это, но отчаянно трясущиеся пальцы никак не могут дотянуться до пересохшего рта. Она безмолвно кричит, чувствуя, как расползаются кровавые трещины на надорванных губах. Боль ненасытным зверем вгрызается в ее виски, пережевывает все органы. Бум…бум…бум… Кровь оглушительно пульсирует, разносит в щепки черепную коробку. Прорезающий холод проникает за шиворот, сухим ознобом царапает кожу. Она ощущает, как намокшая шелковая рубашка липнет к телу и ее мелко трясет. Лихорадит так, что челюсти громко ударяются друг о друга. В глотке такой вяжущий ком, что невозможно дышать. По щекам стекают крупные капли, которые она тут же размазывает ладонями. Громкий стук. Разбивает костяшки о паркет. Боль морозными пальцами проникает под ребра и сжимает захлебывающееся в ударах сердце. Ужасно кололо запястье на перекрестье черничных выпуклых вен. Игла. Ей срочно нужна игла. Сейчас сойдет с ума, если не ширнется. Горохова свернулась клубочком, подгребая под себя скомканные простыни, и тихонечко завыла, будто подстреленная псина. Чувство мощнейшего животного страха клокотало в груди. Движения скованы нарастающей паникой. Аня вонзилась зубами в губу, подавляя очередной стон, и изо всех сил попыталась унять дрожь. Если успокоиться, то боль, возможно, отступит. Она хотела в это верить. Веки слипались, словно их придавливали цементные плиты и никак не желали представить ее взору картину происходящего. Чернильная пустота. Секунды растягивались в вечность. Господи, она сейчас так хотела сдохнуть. Лишь бы перестать чувствовать это. В руке неприятно заныло, и Гора полоснула ей воздух, который показался раскаленным как песок в пустыне. Темнота перед глазами окрасилась в ярко красный и запустила бешеную пульсацию. Внутренности скрутило жгутом. Аня пронзительно заорала, чувствуя, как под ребро вгоняют стальные спицы. Она переместилась на спину и выгнулась дугой. В грудной клетке метался рой обезумевших диких пчел. Живот резко прорезало, заставив ее согнуться пополам, и тянущая боль пронеслась сквозь каждую клеточку ее измученного тела. Хлопок двери. Звук доносился откуда-то издалека. — Гора! Давится всхлипами и не может сделать вдох. — Гора, блять! Воздух так близко, но до него невозможно дотянуться. — Дыши, блять! Я сказала, сука, дыши! Звонкий звук пощечины. Щеку отрезвляюще прижгло. Вслед за ней последовала еще одна. И еще, и еще. Горохова нашла в себе силы подняться на колени и уперлась лбом в шероховатое ковровое покрытие. Последовал сильный, раскатистый кашель. Аня кашляла так, что едва не выплюнула собственные легкие. Беспокойные шаги слева от нее. Поток ледяной воды, обрушившийся сверху. Наконец, ей удалось разлепить глаза. Картинка поплыла, и пришлось несколько раз проморгаться, прежде чем увидеть перед собой белое как бумага лицо Милас. В ее темно-серых радужках плескался такой неподдельный ужас, что на пару мгновений Гора подумала, что ломка все-таки доебала ее и все происходящее лишь иллюзия умирающего рассудка. Ксю ловила негнущимися пальцами ее лицо, и пыталась привести в сознание. Цвет кожи приобрел сиреневатый оттенок, на шее выступили сухожилия, в центре покрытого испариной лба пульсировала мелкая жилка. По трясущимся губам расползались кровавые трещины. — Тише, тише, — рвано шептала она, а Гора всеми небесными силами молила ее свалить отсюда. Катастрофически сложно было сдерживать рвущие глотку крики, а показывать слабость перед Милас совсем не хотелось. — Уходи, — сдавлено просипела Аня. Каждое слово давалось с огромным трудом и кипятком выжигало горло. — Тебя всю колотит, — Ксю стремительно сорвала с кровати толстое пуховое одеяло и набросила ей на плечи. Гора тут же забилась в угол, цепляясь в пододеяльник так, что трещала ткань, и ощутила, что снова начинает задыхаться. В носу противно защипало, она сделала глубокий вдох, чувствуя, как по щекам снова начинают бежать дорожки слез. Неземная боль, немое отчаяние зудели, вибрировали в воздухе. Слезы продолжали градом осыпать ее острые ключицы, руки, одеяло, пока она изо всех сил не зажмурила глаза в попытке их сдержать. Одичалый зверек. Девочка-волчонок. Милас ощущала, как сильно ноет в груди. Ее страдания передавались воздушно-капельным. Хотелось как-то помочь, поддержать одноклассницу, скрывающуюся от нее за своим панцирем из колючек. Гора всем телом содрогнулась от прохладного прикосновения к своей шее и, открыв глаза, увидела перед собой только плечо Милас, обтянутое черной тканью подрясника. Дебильное задание с монашками. Ксю обнимала ее невесомо, осторожно, будто опасаясь, что ее в любой момент могут оттолкнуть. Аня замерла и несколько секунд слушала только сбивчатые удары собственного сердца. Эмоциональный вихрь крушил изнутри ее кости, а остатки самообладания таяли с каждой секундой. И, наконец, она позволила себе сломаться. Судорожный всхлип, переходящий в протяжный вой и Милас прижала ее крепче, чувствуя, как ту колотит. Гора уткнулась носом в пыльный воротник и содрогалась от потока выпущенных наружу рыданий. Из нее выходило все: смерть отца, пьянство матери, тяжелые годы в детдоме, никотиновое голодание, зависимость от наркотиков. Она захлебывалась в этой горечи и не знала, как остановиться.  — Поплачь, — едва слышно шептала Милас, поглаживая ее по спине. — Ты слишком долго держала это в себе. И Гора послушно ревела. Чувствовала, как трещит голова, как забивается нос. А главное — долгожданное облегчение. Она не знала, сколько они так просидели — несколько минут, часов или до самого рассвета. Временные границы полностью растворились. Аня последний раз до боли в легких затянулась обволакивающим запахом цитрусового парфюма Милас и отстранилась от одноклассницы. — Где все девки? — Бухают, — фыркнула Ксю. — Что еще можно делать после обещания отречься от этого дерьма. — В натуре, — усмехнулась Гора в ответ и тут же стыдливо потупила взгляд, вспомнив собственные похождения. — Анжела там нахуярилась и опять полезла на столе танцевать. Мне кажется, у нее уже рефлекс такой на алкашку. Слова Милас пролетели мимо Аниного слуха, потому что она вдруг явно ощутила тепло ее дыхания, опалившего ее покрасневшую после размашистого удара щеку. Гора впервые поймала себя на мысли, что не может спокойно смотреть Ксюше в глаза. На переносицу, щеку, собственные пальцы — пожалуйста. Колючие темно-серые волны Баренцева моря в ее радужках разносят по всему телу импульсы озноба и Горохову неестественно передергивает. Милас же, как специально, продолжает сверлить ее взглядом. Ее зрачки стремительно расширяются, будто впитывая колебание воздуха между их лицами. Сердце захлебывается стуком. — Ты же помнишь, что я сплю с тобой сегодня? — едва слышно на выдохе. — Я, не Зарина. Ломкий шепот скользит по дрожащим нервам. Дыхание Милас жжет уже где-то на изнанке горла. Гороховой только и остается, что поспешно кивнуть и признать. Что с этого самого момента ее выдержка и самообладание падают ниц, закованные в стальные цепи, прямо в ноги главного врага.

***

Милас вдавливала педаль газа почти до упора, приближая стрелку на спидометре к отметке 180. Мотор издавал громкие рыки вторя тем бесам, что стенали и скреблись внутри ее грудной клетки. Кровь глухо шумела в ушах, тускло освещенная светом редких фонарей дорога размыливалась у нее в зрачках. Ксю скосила взгляд в сторону и заметила, что тонкие пальцы Горы впились в сидение так, что ногти, того и гляди, выгнутся в обратную сторону. — Тебе страшно? — голос немного дрогнул, когда автомобиль подлетел от попавшейся под колесо кочки. — Чего? — рассеянно отозвалась погруженная в свои мысли Аня. — Нет, просто задумалась. — Что за идиотская привычка слышать и все равно переспрашивать? — вопрос Ксю был скорее риторическим, но вызвал скрежещущий зуд раздражения. Оставшуюся часть дороги они провели в молчании. Милас то и дело краем глаза поглядывала на неподвижно сидящую Аню и не могла оторваться. У нее слегка вытянутый лисий профиль. Волнистые огненные пряди, хаотично разметанные по подголовнику сидения, бледные веснушки, плещущийся шоколад в радужках. Разлет тонких бровей, скульптурный нос, вышедшая за контур помада. От прежней Горы не осталось и следа. Даже спину она держала настолько ровно, будто внутри нее вогнали железный штырь. Последние два года походили на кислородный вакуум. Засыпать с первыми лучами рассвета, просыпаться в обед, путая день с ночью. Менять партнеров, взрывать мосты, не успев воздвигнуть даже промежуточные опоры. Наслаждаться жизнью. Пока ее лицо совершенно, мать ее, случайно не мелькнет на общих фотках двухлетней давности с потертыми краями, которые валялись в нижнем ящике стола вместе с остальными проектными. И руки сами тянутся к смартфону, заходят в эти гребанные социальные сети, раздери черт того кто их придумал. Тонкое золотое кольцо с маленьким камушком, кажется, материализуется с дисплея телефона и до удушья стягивает ее горло. Осознание сорокоградусным варевом выжигает глотку, царапает горло и до крови врезается в стеклянную бездну забвения. Ненавистная Сука Гора Образы и воспоминания, как всегда бесцеремонно врывались в голову. Они не спрашивали на это разрешение. Они просто приходили и уничтожали по крупицам. И прошлое сводило с ума, проникало в настоящее, стирало границы реальности. Ксю никогда не знала названия того, что было между ними. И сейчас видела отголоски недосказанности и обиды, впаянные вглубь каждого ее движения. Она так и не поняла, почему Милас ушла тогда, безжалостно оборвав в один миг. Она даже не попыталась вернуть ее. Ксю смачно выматерилась и вывернула руль, пытаясь втиснуть автомобиль в тесное пространство между «Ладой» и «Тойотой». — Опять мое место заняли, черти, блять! Гора все еще молчала и эта тишина ультразвуком прорезала барабанные перепонки. Милас ощутила подкатывающие волны раздражения и злобно посмотрела на нее. Сидит как гребаная статуя, не шелохнется. — Язык проглотила? — резкий надрыв в голосе сводит пальцы судорогой. Гора лишь вопросительно изогнула бровь. В полумраке ее глаза походили на черные блестящие льдинки, и от этого хотелось драть на себе шкуру. Аня сторонится ее. Словно ей мерзко находиться рядом с ней, дышать одним воздухом с ней. Напряжение разрастается со скоростью тока по проводам, поглощая пространство вокруг. Вновь не хватает кислорода. И Милас больше не может этого выносить, внутри будто все неистово ебашится. Не успев толком ничего сообразить, она поворачивается и резким движением руки притягивает ее лицо к себе, с ходу врезаясь в такие теплые и до боли знакомые губы. Гора недоумевающее, почти испуганно мычит, дергается, пытается оттолкнуть ее. Пальцы перемещаются на ее затылок, застревая в спутанных рыжих волнах, а язык практически насильно проникает в ее плотно сжатый рот. Аня пытается вывернуться. Она ненавидит выпускать ситуацию из-под контроля. И Ксю это прекрасно знает, продолжая изводить ее кровавыми поцелуями, чувствует долгожданную боль, когда ее ногти с силой впиваются в предплечье. И ее протест постепенно тлеет, растворяется в пространстве тех эмоций, которые закипают у них внутри и опаляющей лавой разливаются по телу. Она начинает отвечать, исследовать языком ровный ряд зубов, вылизывать нёбо. Твою мать… Ксю вгрызалась в ее мягкие припухшие губы как сумасшедшая, будто вытягивая из нее всю ту ненависть, пропахшую душащей горло игольницей из слез и чудовищной силы обиду на «Я наигралась, Ань», брошенную точно между ее острых лопаток, проступающих сквозь тонкую ткань выпускного платья. Вкус победы, пропитанный горечью. Безнадежно испорченный триумф. С каждым движением ощущала, как внутри рвутся черти, царапая своими маленькими острыми когтями ее ребра. Ты не понимаешь, Горохова. Ксения Милас — это клеймо, выжигающее твои мягкие кровоточащие губы и от него невозможно отмыться. Оно остается на всю жизнь и сейчас ярко красным горит на каждом миллиметре твоего дрожащего тела. Гора сдавленно мычит, когда Ксю оставляет вакуумную отметину на беззащитном изгибе шеи. Милас чувствует такой жар, будто ее на пару мгновений окунули в котел преисподней. Дверь с шумом открывается и в душный салон проникает холодный воздух. Приходится оторваться от Ани, которая тут же издает стон разочарования, чтобы вылезти на улицу. Загнанно дышит. Радужка настолько черная, что сливается со зрачком, который бешено пылает от танцующих бликов. Безнадежно растрепанные волосы цвета корицы, пунцовые щеки. — Пойдем, — хрипло говорит Милас и прокашливается в кулак. Сердце пускается в пляс и в какой-то момент замирает в пугающем ожидании. Сейчас откажется. Скажет, что совершила непоправимую ошибку, вызовет такси и поедет домой. Вопреки всем ее мыслям, Горохова вылезает из автомобиля, придерживая подол своего плаща, и устремляется прямо к ее подъезду, слегка пошатываясь на каблуках. Дальше все как в тумане. Звук сигналки, четыре лестничных пролета, отчаянный звон выскальзывающего из пальцев ключа о замочную скважину, громкий хлопок двери. И Ксю уже сдавленно рычит, как выпущенный из клетки зверь, лопатками впечатывая девушку в стену. Хотелось разодрать, растерзать ее, так до охуения было мало происходящего сейчас. Проскользнуть в спальню, не сшибая все на своем пути, представлялось практически невозможным. Это Милас поняла, когда в очередной раз воткнулась поясницей в острый угол тумбочки. Но сейчас было абсолютно похуй. Она впитывала эту боль, наслаждалась ей, чувствовала как ее пальцы до синяков сжимают ее руки. Между ребрами что-то отчаянно скреблось. Ей так этого не хватало все это время, что хотелось завыть. Гора спотыкается о порог, и Ксю успевает подхватить ее за талию. — Что, ноги не держат? — выдыхает она. — Я в говно, — смеется. Так неестественно, пьяно. Фальшивит, словно расстроенное фортепиано. Этот звук буквально подхватывает Милас за шкирку и швыряет о реальность. Горохова реально в мясо. Слабо соображающим балластом висит сейчас у нее на шее и че то там тычется носом, совсем как слепой котенок. Нет, так не пойдет Мягко подталкивает Аню на большую кровать и еле сдерживается, чтобы не изменить свое решение. — Ложись спать, я постелю себе в зале. Уходит. Не оборачиваясь. Что ты, блять, творишь, Милас? Это уже пройденный этап. Ты давно для себя решила, что тебе не нужна эта девчонка. Вы слишком не похожи, будто прямые в разных плоскостях, которые не то что никогда не пересекутся — даже в одном пространстве существовать не смогут. Обе лидеры и хищники, готовые разодрать глотки друг другу за право первенства под солнцем. Гора — это не с ней, не про неё. И Милас совсем не тонет в ее жарких объятиях, что рваным кружевом царапают кожу. Не вязнет в маленьком, обжигающим, как чертов крематорий, рте. Не чувствует абсолютно ничего. Да, наверное так и есть.