Когти амура

Отабек переложил пакет в другую руку, прижал дверь коленом, но ключ упорно не поворачивался в замке. Не хватало ещё сломать. Дверь не новая и, видимо, чуть осела, замок входил в паз не ровно, а с миллиметровым уклоном. Прижал плечом. Как бы не подавить яйца, они-то в лотке, но если грохнуть пакет обо что-нибудь, треснут только так. А замок надо смазать. — Мумия бабки домой не пускает? Юра подбросил рюкзак на плече, стоял на середине лестницы, наклонив голову, и смотрел, как Отабека раскорячило в полуприседе. Лифт за те две недели со дня, как Отабек сюда въехал, так и не заработал, и приходилось так или иначе следовать заветам ЗОЖа. — Вполне вероятно, — ответил он. — Привет. — Привет, — Юра пожал руку и не убрал, когда Отабек вынул из неё свою. — Давай подержу, прижми нормально. Тут затопило года четыре назад, ремонт сделали, а дверь не меняли, подправили там, но она всё равно малёхо того, перекошенная. Не мы затопили, — прибавил спешно, — между этажами трубы прорвало. Это плюс, подумал Отабек. Плохо иметь хронически затапливающих соседей сверху, которые то ли романтические натуры и засыпают под бокал вина, пока набирается ванна с лепестками роз и фисташковой бомбочкой, то ли синяки-пофигисты, которые прямым текстом выскажут, что это не их проблемы, ну плеснуло тебе с потолка пару ведер, че вонь-то разводишь? Отабек отдал Юре пакет, прижал дверь удобнее, и ключ легко повернулся. — Спасибо, — Отабек повернулся, Юра так и держал пакет, как взял, на вытянутой руке, рука уже подрагивала. — Как дела? Как математика, без вопросов? — Пока никак. Первая пара ознакомительная, а вторую и третью отменили, косяки какие-то в расписании. — Бывает. — Первой пары во вторник не было и на этой неделе, а Отабек, как назло, проснулся, будто она была, и ворочался сорок минут, пытаясь заставить себя доспать. В итоге встал и вышел из дома раньше, ругая свой странный организм: когда надо пораньше встать, он свято верит, что каждая минута равна как минимум часу, и надо выспать из неё всё! — Зайдешь? Отабек уже шагнул в квартиру и стоял теперь, ноги по обе стороны от порога, а Юра поднялся до первой ступеньки и не шел дальше. Пожал плечом: зайду. Отабек отступил в прихожую. — Гостевых тапок нет, обувай пока мои. Юра стащил кеды, сшитые из шкуры забредшего в спальный район леопарда и там изловленного, и сказал: — Да я так. — Тянет, — сказал Отабек, — по ногам. Обуй, пожалуйста. В какой-то из переездных коробок лежали летние шлепанцы, но Отабек решительно не помнил — в какой, наверняка в самой нижней. Бросил рюкзак, подхватил пакет. — Чай или кофе? Юра прошел за ним в кухню, сел, задрал на диванчик ноги и кивнул на тапки: забирай-забирай. Отабек поставил пакет на стул и пометил себе, что прежде чем зазывать гостей, надо иметь минимальный набор гостеприимного хозяина, хоть тапочки, чай и к чаю. К чаю он как раз купил, выложил сразу на стол, сказал: бери, и Юра, не выделываясь, развязал пакет и утянул печеньку. — Давай кофе. Не выспался, прям не могу, зеваю весь день. Отабек переложил в холодильник лоток с яйцами, чтобы точно не грохнулись в последний момент, добавил воды в чайник, клацнул кнопкой электроподжига, конфорка затрещала, и вспыхнуло синее, как меч экзорциста, пламя. В столовой сегодня продавали расстегай, холодное пюре и рассольник. На остальное, съедобное, Отабек опоздал по причине перетаскивания проектора: «мальчики, помогите». Мальчики помогли и прохлопали полперемены, а потом отстояли в очереди минут пять, пока кто-то не сказал: мужики, мы пролетаем, идемте кофе пить. Кофе из автомата в холле был дорогой и не то чтобы очень вкусный, но к автомату очередь уже рассосалась под конец перемены. Отабек взял американо, чуть ни залпом выпил и маялся потом всю пару, желудку такие обеды понравились ещё меньше, чем самому Отабеку. — Пообедаем? Юра сказал: — Да я дома, наверное. Ты ешь, если голодный. Отабек, конечно, не очень хороший хозяин, но не до такой же степени, чтобы трапезничать одному прямо у гостя на глазах! Хотя… соседи считаются вообще за гостей? Во времена родителей уже, наверное, да, а бабушка вот рассказывала, что в их деревне двери вообще не запирались, не от кого, все свои же. Отабек сунулся в холодильник, достал и водрузил около сушилки кастрюлю. Кастрюлю покупала мама. Мама, привычная готовить на семью из трех человек и сразу много, чтобы хватило хоть дней на пять, маленькие тары не признавала вообще. Литровые кастрюльки Отабек потом сам докупал, а в этой варил суп. — Солянка, — объявил Отабек. Солянка — это такая вещь: и первое, и второе, а если две тарелки съесть, то можно даже не ужинать, а обойтись чаем с печеньем. Юра подтянул ногу, обхватил колено и устроил подбородок на нем. — Ну давай. Отабек взялся за половник. Микроволновки нет, сказала хозяйка, показывая кухню, Отабек отметил про себя, что это не такой уж большой расход, если без наворотов, обычную какую-нибудь. Если родители проспонсируют половину. До покупки микроволновки пока не дошло, и гарниры Отабек варил на один раз, а если на два — разогревал на сковородке. Супы грел в железной миске, не греть же всю кастрюлю. Он присел, пошарил в столе с посудой, достал глубокую миску. Подвинул засвистевший чайник, пристроил её на огонь. —Без микроволновки, — сказал Отабек, — живу. Но разогреется быстро. Юра кивнул. — Мы сами только года два назад купили. Деда ещё сопротивлялся, еле уломали его с Милкой. Теперь даже воду на кофе там греет, быстро же. Отабек налил кофе, спросил ничего ли, что растворимый, Юра ответил, что не настолько ещё охренел, чтобы перебирать. Отабек поставил сахарницу на стол, пусть сам накладывает сколько надо. Отабек, например, пил чай с одной ложкой сахара. Без горки. И только сам лично мог отмерить сколько именно надо, остальные, кому ни скажешь «одна ложка» клали то с горкой, и тогда чай получался слишком для Отабека сладким, либо вообще половину, и тогда чай вязал рот. Юра положил себе две ложки с горкой и ещё треть. Придерживая горячий край суповой миски через прихватку, Отабек разлил суп по тарелкам. Достал хлеб, нарезал лимон кружочками. Положил салфетки. — Ещё яйца есть и колбаса, можно пожарить, если не наедимся. Юра стащил ногу с диванчика, опустил, спросил с хитрецой: — И всё? Забавно, подумал Отабек. Но у всякой бестактности есть свой предел. Перебирать угощением в гостях — бестактно. Не нравится тебе что-то — откажись. Или это синдром домашнего ребенка, для которого холодильник самозаполняется и которого спрашивают, что он будет на ужин, и можно выделываться: то не буду, это не буду? — Боюсь, — сказал Отабек, — всё. — А пивас? — Что? Юра подался вперед, посмотрел серьезно-серьезно и расплылся в улыбке, аж зажмурился. Тихо засмеялся, и Отабек, невольно, тоже. — Тихо у тебя. Деда говорит, и днем ничего не слышно, и с теть Олей говорил, что не ходит к тебе никто. Думали, раз студент, то компании, шум и подъезд засраный. Ты чего, вообще без гостей? — Нет. Ты мой гость. — Отабек подвинул табуретку ногой, сел, взял ложку. — Ешь, остынет. Лимон положи. Юра послушно положил лимон, придавил его ребром ложки. Пивас, надо же. Последний раз отмечали летнюю сессию, но Отабек пил коньяк. Приступили к еде. Юра съел пару ложек, подышал ртом. — Горячее? — Ща остынет. Вкусно как, слушай! Ты сам готовил? — Продаются наборы для солянки, в вакуумной упаковке, там уже всё нарезано, если это считается сам, то да. Отабек открыл это для себя с год назад — быстро и не полуфабрикат, как таковой. — Но картошку же сам? — Картошку, — признался Отабек, — сам. Чистил и резал, пока закипала вода. — Мелко, — похвалил Юра. — Деда тоже так всегда режет, а Милка, как попало. Я тоже готовлю, если что, не думай, просто поступление в этом году, все дела, ты понимаешь. — Понимаю. Отабеку в год поступления тоже было ни до чего. А потом ещё переезд, и всё сам, и оказалось, что даже при вечно работающих родителях живется совершенно иначе, чем самому. Совсем, совсем иначе. Сперва с чужими людьми, неуютно, а потом совсем одному. — Я никому не говорил, что живу один, поэтому нет гостей, — признался Отабек, когда между колбасно-ветчинных кубиков показалось белое дно тарелки. Юра посмотрел внимательно, не донеся до рта чашку с кофе, суп он уже доел. — Скажешь — не отмахаешься потом от компаний. Говорю, что снимаю комнату у хозяйки, хозяйка строгая. Только строгая хозяйка, какая-нибудь сухая женщина лет семидесяти, с клюкой, способна отпугнуть студентов-архитекторов, которым негде выпить зимой или привести потрахаться девушку или парня. «Ну мы же друзья, Отабек, ну выручи, а с меня шаурма». Нет у Отабека никаких друзей. Есть приятели, которые за шаурму, пусть даже двойную, всю квартиру перевернут, выпотрошат холодильник «ну мы голодные были, ты ж понимаешь, хах», оставят неряшливо заправленную постель, напитанную чужим потом «ну у тебя же стиралка, я со своим комплектом, что ли, приду, ну ты че? Прикинь, приходим, а я ей: сейчас, Наташ, погоди, я только простыню свою расстелю. Ну блин, Алтын!». Это не говоря уже о ванной и унитазе, которые Отабек вообще-то моет сам, горничных здесь не водится. — Чтоб девчонок к тебе не водили? — спросил Юра, он опять улыбался, как вопросу про пиво, жмурясь, даже щеки вдруг появились, довольно круглые. — Да, — усмехнулся Отабек, — именно так, ты понимаешь. — А своя у тебя есть? — Своей нет. А у тебя? Юра фыркнул и залпом допил кофе. Понятно. — Ещё? — Юра покачал головой. — А чай? — Юра, подумав, кивнул, челка мазнула по лбу. Волосы у него, когда размотал резинку, чтобы перевязать хвост, закрыли шею, но концами всё равно не касались плеч. Юра прочесал их пальцами, собрал, зажав резинку в зубах, завязал, обернув трижды. Вскочил и собрал тарелки, поставил в раковину, но мыть Отабек ему не дал. Довольно, что у него нет гостевых тапок, ещё и заставлять гостя посуду мыть?.. Отабек поставил чайник. Юра забрался на диванчик, снова с ногами, и спросил: — А чего в общаге не живешь? — Жил. Выгнали. Чистая правда. Выгнали, причем с позором! Отец приезжал разбираться, спрашивал, как же так, Отабек, этому мы тебя учили? — Да ла-адно! За что? Бухал, девчонок водил? О, сразу видно, порассказали уже человеку об общажной жизни. Тем, кто не жил, кажется, что это такая романтика, что-то особенное, напитанное духом свободы и взрослости. — Подрался. Комендантша орала так, что слюни летели Отабеку в лицо. Грозила отчислением. Вы, что ли, думал Отабек, отворачиваясь, будете отчислять, где одно к другому? Первый курс он закончил на повышенную стипендию, может быть, это и спасло, потому что да, бывали случаи, когда отчисляли за беспорядки в общаге. Коменда отворачивания принимала на счет своих слов и бесилась ещё сильней. Сломал мальчику нос, тебе хоть стыдно, ты?! Она как-то сдерживалась, но Отабек понимал, какое слово она не договаривает. Чучмек или чурка, или ещё что-нибудь такое. Вам бы таким дворы подметать, а вы учиться претесь, узбеки! Юра подался вперед, навис над столом, опершись на локти. — Серьезно? — Серьезно. — Прям сильно? Раз аж выгнали. — Сильно. Сломал человеку нос. Не горжусь. Гордости действительно не было, хотя соперник был выше его на голову и немного шире, старше на два года. Многие совершают эту ошибку, не ждут равных сил от уступающего в росте соперника. Отабеку говорили об этом раньше: рост — твоё преимущество, никто не будет ждать от тебя подвоха. Используй это, когда понадобится, не раскрывай все карты сразу. — По поводу? — спросил Юра. — За наглость. Всему есть предел. Отцу Отабек рассказывал очень сжато, тот понял, конечно, всё равно, но детали Отабек оставил при себе. Юре почему-то — подробнее. Потому что хотеть в общагу надо осмысленно, зная, что там бывает и как. Некоторых однокурсников Отабека сразу расселили в новое общежитие, где все молодые-зеленые, изумленные новым совместным бытом, и большинство так и жило там с большим удовольствием третий год, а Отабека — в обычную, заселенную не только первогодками. Комнаты по трое: Отабек, один парень со строительного, тоже первокурсник, и этот, блин, как он Отабеку не понравился с первого дня! Такая рожа. Самодовольная. Насчет себя Отабек сразу дал понять, что на нем где сядешь, там и слезешь, и ни подкармливаться у него нельзя, ни сигареты стрелять, и бегать он за ними не будет, а Саня, будущий инженер-строитель, очень вежливый был мальчик, как учила, наверное, мама-учительница. Отабек особо не лез, давать отпор тоже надо учиться самостоятельно, не ждать защитников, хотя знал, что одно его присутствие сдерживало, не давало обстановке скатиться в атмосферу тотальной эксплуатации. Атмосфера и так-то была не очень, хоть в комнату не возвращайся, но Отабек старался быть выше этого. А потом начала пропадать колбаса. Отабек, конечно, не замерял и насечек не делал, но твою мать, видно же, они тут не гуманитарии, у всех развитый глазомер! И не только колбаса, а так, по мелочи всякое: новые носки, шампунь, ручки, карандаши, но еда чаще всего. Не из голода, главное — жила у них на этаже пара сирот, но даже не в их блоке, это ещё можно было б понять — а просто, чтоб показать, кто главный. Ну отрежу я у тебя от палки и сожру, а что ты мне сделаешь? Обратись в студсовет, посоветовал Отабек. Была середина сессии, оставалось три экзамена, два он получил автоматом и надеялся пораньше уехать домой. Зачем, спросили его с всё той же неизменной ухмылкой, в студсовет, мне советоваться не о чем. Там помощь, сказал Отабек, выдают, не откажут голодающему. Он стоял спиной к кроватям, лицом к холодильнику, сзади никто не сделал ни шагу. «Это я», сказал Саня затравленно. «В смысле?». «Беру», — прошелестел тот. «Для себя?». Он покачал головой: нет, и показал глазами. Ломать нос Отабек, конечно же, не хотел, само вышло. Но глупо не признаться себе, что хрустнуло замечательно. Очень показательный вышел удар, прямой. Потом сцепились. Отабеку всю футболку, не домашнюю, а хорошую, в которой ходил на экзамен, залило кровью из разбитого носа. Кто-то потом, явно не Саня, их разнимал, и порвал её. Заставлять человека воровать просто из желания поглумиться, мразота. Отабек не жалел потом ни минуты. — Во мудак! — сказал Юра. — Надо было челюсть ему сломать, чтоб полгода сидел на кефире. — Челюсть — это ещё серьезнее и проблем было бы больше. И я б тогда здесь не жил. Юра понял, покивал и сказал: — Не, такого мне не рассказывали. Все говорят — весело. — Уже завел друзей? Юра подтянул чашку с чаем, подул, отпил, зацепил зубами лимон и сжевал, не морщась. — Не. И рассказывают не мне, я просто рядом сижу, слушаю. Говорят, нормально, жить можно. Гулять. Не контролирует никто. Мне что так, что так втроем жить. Милка ещё и весь угол оккупировала! — Юра заговорил тонким, совсем на Милин не похожим, голосом: — Я девочка, мне нужно отдельное пространство. У нас вот так, — Юра показал руками, Отабек представил свою жилую комнату, — диван стоит, на нем я сплю, а тут, — он поводил одной рукой около другой, Отабек понял: возле стенки, — деда на кровати. Он вообще собирался как раньше, в спальне у себя спать, но Милка хай подняла, там и пыль, и лаком воняет, куда! — Тесновато. — Ну! Занимаюсь на кухне. За столом письменным или Милка за компом сидит, или деда, когда её нет, телек смотрит. Н-да уж. А у них дома три комнаты. У Отабека была своя. И сейчас есть, родители ничего там не меняли с его отъезда, Отабек в ней живет на каникулах. И дверь запирается. Непонятно зачем, родители, сколько Отабек помнил, всегда стучали. С тех пор, как он пошел в школу, наверное. — Зато в душ не такая очередь, — сказал он ободряюще, — и мыло не надо с собой носить, и воды горячей хватает. Мне в общаге не хватало часто. Юра задумался и сказал, что да, это огромный плюс. Ну и привык дома, своя постель, своё всё. А когда нет места, чтобы спокойно заниматься, подумал Отабек, это напрягает всерьез. Бывает же: у кого-то не развернуться, а Отабеку по вечерам… Нехорошо. Ещё на той, прежней квартире накатывало. Особенно зимой. Там были старые батареи и щели в окнах, он их заклеивал трижды за зиму, а сквозняки всё равно гуляли. Здесь пока было ничего, и всё равно не так, не как дома. Ещё и пустая комната, где даже мумифицированной бабушки нет. А скоро рано начнет темнеть. А Юра, в общем, очень приятный. — Если хочешь, можешь иногда у меня заниматься. В кухне или в комнате, я тихий, и телека у меня нет. Юра вытаращился поверх чашки. — И с математикой, если что, разберемся сразу. Юра похлопал глазами, улыбнулся, пожал плечом. Протянул через стол руку. — Тогда я посуду мою и с собой что-нибудь приношу, я не нахлебник какой-нибудь. Отабек ответил рукопожатием.