Когти амура

Тридцатого декабря Отабека разбудил звонок в дверь. Он нащупал телефон, еле-еле различил время сквозь слипшиеся ресницы: половина десятого. Не так и рано, а отчего-то темно. Опять дождь. Повернулся на другой бок, подтащил отпинанную к стенке вторую подушку, обнял, затолкав себе под живот. Спать. В дверь позвонили снова. Настойчивее. Только не говорите, что пришел Дед Мороз. Завтра у него утренники, а сегодня ходит поздравлять взрослых, которые хорошо себя вели. Отабек заслужил поздравление? Ну, он был неплох в этом году, очень старался. Но, правда, положите подарок под елку и не будите. Звонок замолк. Спасибо, пожелания услышаны и приняты к сведению. В дверь заколотили. Да так настойчиво, ногой, что ли? Наглые люди. Ошиблись дверью и ломятся, главное, как ни в чем не бывало. Табличка с номером для кого висит? А если и не ошиблись, то ничего не может быть срочного. Господи, ну дайте студенту поспать! Он так радовался, что тридцать первое припадает на воскресенье! Можно отоспаться ещё до Нового года, и не быть в праздник сонным чучелом. Неделя выдалась нелегкая. Зачеты. Юра вечерами приходил нервный и взбудораженный, одному зачету радовался, из-за другого заранее волновался. Отабек наливал ему чаю с чабрецом и рассказывал о своей первой сессии. На архитектурном бытовали страшилки, что после первой сессии отчисляют чуть ни полкурса. Отабек поэтому, хоть он и учился прилично, и в целом был уверен в себе, почти не спал. Когда проставил, наконец, последний зачет, пришел в общагу и продрых семнадцать часов! А впереди ведь ещё экзамены! — Ты каждый год, — спросил Юра, дуя на горячий чай и утаскивая попутно бутерброд с сыром, — один встречаешь? — Ну почему один? — удивился Отабек. — В общаге была компания, в прошлом году ребята тоже позвали. Но домой, да, только на каникулы. — Хуево. Отабек пожал плечом. Это цена. Цена исполнения мечты. Он относился к этому философски. — А в этом? — Ребята звали на квартиру. — Ты согласился? Юра спросил и смотрел исподлобья, положив руку с бутербродом на стол. Отабек покачал головой: нет. Юра воспрянул. — И молодец! Придешь к нам? Серьезно. Деда звал. Говорит, что мальчик будет сам, позови его к нам. Вот — я зову. — Неловко, Юр. — В смысле? Не хочешь Новый год со мной встретить? Типа с кем встретишь, на весь год со мной застрять боишься? Отабек дотянулся, потрепал его по волосам, Юра мотнул головой, пригладил вздыбившуюся челку. Отабек повторил: — Неловко. В семью. Юра смотрел укоризненно, потом сказал: — Не трясись, ты не первый. Милка приводила уже встречать, деда нормально, не говорил ничего, а ты же вообще как друг. Так что не выдумывай давай. Как друг. Как друг — можно. Если Николай Алексеевич действительно предложил сам, значит, Отабеку можно — как другу? Как соседу, в крайнем случае, потому что он сам, наверное, позвал бы одинокого мальчишку на праздник. Николай Алексеевич человек неравнодушный, быть может, ему дергает сердце оттого, что парень чуть старше его внука будет в семейный праздник без семьи. Он как-то спрашивал Отабека о родителях, не беспокоятся ли, не боялись ли так далеко одного отпускать. Он, наверное, рад, что и Юра, и Мила остаются с ним даже подросшие. Отабек, как все пережившие вылет из гнезда птенцы, теперь-то наоборот радовался своей полной самостоятельности. Раньше бывало неуютно одному, да, но теперь-то есть Юра. И всё-таки Новый год. Праздник семейный. Дома Новый год всегда отмечали шумно. Родственники, друзья родителей, братья, сестры, соседи, конечно же, нередко и родительские коллеги, но это уже к утру. Или они сами отправлялись куда-нибудь, тоже к друзьям и коллегам (у родителей это часто было одно и то же, работа, работа, где и друзей заводить, как не там, хотя были ещё и старые, с институтских времен). Отабек от этих празднеств уставал, как черт! Но у Плисецких же такого шума не будет? — Будут ещё гости? — спросил Отабек. Юра проглотил подостывший чай, помахал легкой чашкой: — Да не, мы только. Милка, вроде, никого не звала. Но она так, дома только встретит, а потом смоется с кем-нибудь, у неё тут со школы ещё подружек наоставалось, это ж не то что я, одноклассника встречу — хер узнаю. Деда тоже пойдет, наверно, к Петровичу, на девятый, или вообще Петрович к нам сразу придет, они каждый год собираются. А мы к тебе спустимся. Он сказал это и прижмурился хитро. Отабек подумал, что секса в новогоднюю ночь у него ещё не было. Юра хмыкнул: — Ты чё там уже себе нафантазировал? Я так нажрусь, меня только перекатывать надо будет. Ты знаешь, сколько деда готовит? Кстати, он спрашивал, можно будет холодец к тебе принести? Обычно на балкон выносим, но в этом году погода… Погода да, не холодцовая. Отабек ответил: конечно же. …В дверь одновременно зазвонили и застучали. Отабек, ругаясь вслух, встал, выпутался из одеяла, поддернул убегающие трусы, прижал рукой твердый член. Нашел на кресле штаны и майку. Кто бы это ни был — это какие-то сволочи! Он даже не посмотрел в глазок. Отщелкал замками, открыл и отпрыгнул, тряся головой и отплевываясь. Лицо залепило холодным, закололо кожу. Отабек стряхнул половину какой-то гадости на пол, на тапки, уставился на руку — снег. — Реанимация! — закричала Мила. — Мы думали, ты умер. Юра подвинул её плечом, сунулся через порог и сказал: — Ты чего не открываешь? Я думал, уже уперся куда-то. С наступающим. Снег выпал. Вот почему темно. Не дождь, а снегопад. — Новогоднее чудо, — сказал Юра, — прикинь! В руках он держал пакеты, по два в каждой, и рук он поэтому не поднимал. Мила поправила облепленными снегом варежками лямки туго набитого рюкзака. — Собирайся и выходи, мы санки вытащим, а то сейчас мелочь все горки забьет, не протиснемся. — Да уже, — перебил её Юра, — пиздюки всё заполонили. Короче, вылезай из берлоги, идем на горку. Снег на лице превратился в воду, Отабек отерся тыльной стороной ладони, предплечьем отвел волосы назад. Мила и Юра смотрели на него от порога, как любопытные лисята из норы, даже головы наклонили синхронно. — А вы откуда? — С рынка, — ответила Мила. — Дедушка на праздники магазинного не признает. Юра в подтверждение её слов пошуршал пакетами. Из одного торчала палка сырокопченой колбасы. Рынок был здесь же, в пятнадцати минутах ходьбы или пару минут троллейбусом. Они как-то ходили с Юрой за домашним салом, Отабек впечатлился Юриными познаниями в этом вопросе. Ещё больше впечатлился, когда купили не соленое, а свежее, потому что солит Николай Алексеевич, оказывается, сам, а покупать не пошел, потому что накопилось работы. Юра заранее говорил о предновогодней традиции рыночной закупки, но было это давно и мельком, и к самому Новому году Отабек подзабыл. А Юра же вчера ушел поздно. Они, счастливые, что зачеты сданы и впереди только экзамены (у Отабека три автомата, так что экзамена остается всего два, но насчет одного придется побегать, чтобы сдать заранее и чтобы не пропали купленные родителями билеты), но это после Нового года. Они пообещали друг другу не забивать ничем голову в эти дни. Учеба — это важно, но Новый год даже не каждый месяц, поэтому на фиг, в дальний ящик все заботы и переживания. Ещё и первое января припадает на понедельник! Дополнительные два дня отдыха — шутка ли! Так вот, вчера, уверенные, что завтра можно выспаться по максимуму, они засиделись допоздна. Залежались, вернее. Юра ушел совсем уже осоловелый, боялся, если уснет, то Отабек его не растолкает, а Отабек после быстрого душа лег сам, и даже забыл попереживать насчет бабулиной мумии, хотя из той комнаты снова явно что-то скреблось. Интересно, если попросить Николая Алексеевича, он сможет из своего окна дотянуться до этой чертовой ветки и отпилить её к чертям? И вот Отабек не то чтобы выспался, а Юра, выходит, и вовсе мало поспал. Рынок — дело долгое и оттого раннее, и вот всего половина десятого, а они уже вернулись назад. Главное, бодрые такие! Отабек зевнул, закрывшись плечом. Мила отреагировала долгим: о-о-о! Что должно было означать, по-видимому: вот же засоня, Юрка, что за лентяя ты себе выбрал? Юра сунулся через порог вглубь прихожей и объявил: — Короче, мы щас вот это домой закинем, санки достанем и готовы. — Да дайте хоть кофе выпить, изверги! — возмутился Отабек. Выходить из дома, не выпив кофе, он решительно не согласен! Мила закатила глаза, дескать: а я на тебя такой снежок потратила! И уже открыла было рот сказать какое-нибудь: не хочешь, как хочешь, но Юра вздохнул и отступил, задев её плечом по плечу. — Ладно, отстань от человека. Я потом загляну, ладно? — и пошел, не дождавшись ответа, наверх. Мила пожала плечом, демонстративно отряхнула мокрые варежки и отправилась следом. Из открытой двери надуло так, что Отабек уже давно поджимал пальцы в тапках, а на лестнице было ещё холодней. Он выскочил на площадку и позвал, когда Плисецкие были уже возле своей двери: — Юр, сколько у меня времени. Юра откликнулся сразу и через смех: — Встречаемся внизу через пятнадцать минут. На горке около школы, как и боялись Мила с Юрой, было уже не протолкнуться. Школьники, — от совсем малышей до старшеклассников, лбов шире Отабека в два раза, — их родители, плюющие — и правильно делающие — на свои пятьдесят лет, когда тут столько снега нападало под Новый год и можно потеснить молодежь, и просто кто попало, как, например, они сами. С санками и без санок, с ледянками, с клеенками, со всякой подручной лишь бы скользящей лабудой. Нервная бабушка с криками: Сашенька, осторожней, иди поешь пирожка с картошкой! Сашенька, девчушка лет восьми от роду, в шапке с помпоном и рукавицах, чуть не швырнула санками в щуплого приятеля и уже бежала к бабушке, заранее вытянув руку. У Отабека и самого на морозе проснулся волчий аппетит. Он успел выпить кофе — зверски разбавив его молоком напополам, чтобы можно было сразу же пить, а не ждать пока остынет хоть чуточку, — отхватил ломоть хлеба, полил майонезом, бросил на него два куска колбасы и откусывал, пока одевался. Вот и весь завтрак. Они пропустили Милу скатиться первой. Она села на санки — старые, выкрашенные зеленым, с железными полозьями, страшные и крепкие, как советская мясорубка, и Юра от души её подтолкнул. Милу закрутило посреди горки, развернуло, и к финишу она выехала спиной вперед. Вскочила, придержав на макушке шапку, и рванула наверх, по другой стороне горки, подальше от таких же крутящихся по накатанному. — Это из-за жопы необъятной тебя развернуло, — высказал Юра. Отабек весь собрался, предчувствуя скандал и, возможно, затрещину сестры брату, которую он даже не попытается предотвратить, потому что вообще-то за дело, но Мила только сунула санки им в руки, замахала кому-то и, коротко высказавшись, как здорово было с ними погулять, сбежала. Возле ограды и белых кустов ей махала в ответ группка девчонок. Мила переобнималась со всеми, ей что-то сказали, кивая на Отабека с Юрой, но она отмахнулась, мол, пошли они на фиг, и скрылась с новообретенной компанией за углом. — Курить побежала, — сказал Юра, ставя санки на утоптанный снег. — Ты знаешь? — удивился Отабек. Юра фыркнул: — Даже деда знает! А что ты ей сделаешь, здоровая кобыла, вот деда делает вид, что не спалил уже давно. А всплывет, по-любому ж я буду крайний, типа настучал. Так, ты кататься-то будешь? Отабек хотел пропустить Юру вперед, но Юра решил, что это несправедливо, и они решили вопрос посредством «камень-ножницы-бумага». Отабек выбросил бумагу, Юра — ножницы. — Только не пихай так, чтоб я улетел. И Отабек был так осторожен, что Юра, несмотря на малый вес и легкость, застрял, не доехал до конца. Он вернулся, волоча за собой санки, как девочка в старом мультике волокла на веревке варежку и возмутился: — Ну не до такой же, блядь, степени. Быстро оглянулся, на него уставилась с возмущением пирожковая бабушка. Юра буркнул: ой, можно подумать. Подтолкнул санки к Отабеку. Мимо них со свистом и гоготом пролетели два пацана, упали на животы и покатились, как молодые пингвины с айсберга. Кто-то из взрослых закричал, чтоб немедленно прекратили, но прекратить катиться с горки, это как остановиться за секунду до оргазма: обломно и обидно, и пацаны доехали до конца, дружно ткнулись носами в сугроб под большим кленом. — Вот так, — сказал Юра, — не делай. Там в конце можно нормально ногами затормозить. Откуда ты знаешь, хотел спросить Отабек, ты же не доехал до конца, но вспомнил, что это вообще-то Юрин родной район, его школа, и наверняка он тут катался после уроков, подложив ранец под задницу. Ну, допустим. Когда же ты последний раз катался на санках-то, Отабек? Классе в девятом, кажется. На чьих-то, главное, чужих, его-то санки отдали кому-то из младших родственников, чтобы не захламляли кладовую. Юра, держа веревку, присел и вкатил санки Отабеку между ног, как завел коня в стойло. — Ну давай уже, господи, или ты в своих степях там снега не видел? Отабек ответил, что почему степи, у них и горы вообще-то есть, и неловко сел. Странно, низко. И Юра неожиданно высокий над ним. — Ноги подбери. — Отабек подобрал. — Держи. — Отабек взял врученную веревку, как вожжи. — Готов? — Отабек кивнул. Ничего себе! А Юра хоть и маленький, но не слабый. Отабек проскочил на силе пинка по относительно пологой части склона, а потом санки накренились и сами набрали скорость. Горку уже накатали отлично, ни ямок, ни бугорков, и всё быстрей и быстрей, да что же она такая длинная-то? Щекотное чувство поднялось из живота к ребрам. Отабек прижал подбородок к воротнику, напрягся весь, когда его вынесло со склона и протащило на три метра дальше, через всю расчищенную площадку. Сейчас затормозит прям в сугроб! Но он успел, вспомнил, что можно затормозить ногами. Фух. Хотелось смеяться. Отабек улыбался всю обратную дорогу на горку, где Юра встретил его восхищенным: — Охереть, я следующий раз сниму, такая скорость! Теперь я, толкай, только, блин, нормально, не как в тот раз. Не рассыплюсь. Милка ушла, она б пнула, я б до рынка долетел. Давай, я знаю, ты не слабак. На этот раз Отабек действительно постарался. Юра не катился, а летел, летел и орал в полете, вся горка на него обернулась, не затормозил в конце и врубался в сугроб, как ледокол в льдину, почти встрял головой. Вскочил. Отабек заметался, кидаться, что ли, на помощь. Юра развернулся, подпрыгнул, поднял обе руки над головой: большие пальцы вверх. Они вернулись домой голодные и замерзшие. Время близилось к часу дня, и Юре уже позвонил дедушка, чтобы кончал шататься, надо варить холодец и вообще дел дома невпроворот. Юра возмутился, что вон Милка гуляет, ей можно, а ему нельзя? Николай Алексеевич ответил, что и Миле позвонит непременно. Юра выторговал себе час. Санки бросили в коридоре на тряпку. Юра разулся, сунул ноги в холодные тапки и застонал: — Дуба-арь. В квартире жарко, но пока согреешься. Отабек снял с него шапку, размотал шарф, повесил куртку на вешалку, взял холодными руками за холодные щеки. Юра шмыгнул носом, потер руки о свитер и тоже положил пальцы Отабеку на лицо. Погладил брови, нос, подбородок. Потянул к себе и целовал долго-долго, Отабек почти не дышал, замерев. — Завтра побреюсь, — сказал он. — Прости, знаю, что колючий. Юра усмехнулся и отступил на шаг. Отабек моргнул, и вспомнил, что он тут хозяин. Кинулся ставить чайник. — Юр, ты завтракал? — Да! Но, блин, как в позапрошлой жизни, покорми меня, а? В холодильнике гречневого супа как раз на двоих, Отабек специально оставил, чтобы доесть до новогоднего обилия. Достал кастрюлю. Так, что ещё. — Яичницу будешь с колбасой? — Буду, — отозвался Юра из ванной. Потом высунулся оттуда и спросил, придерживая рукой полотенце на крючке: — Можно я под душ залезу? На две минуты. Замерз, не могу, если заболею, деда меня прибьет. Две минуты растянулись на пять. Отабек выключил газ под кастрюлей, накрыл крышкой сковороду, постоял над остывающим в кружках чаем, почесал носком тапочка под коленкой. Ладно, есть вещи, которым бессмысленно сопротивляться. Юра не заперся на задвижку. Он выглянул из-за занавески, когда Отабек — в одних трусах и футболке — заглянул, предварительно постучавшись. Всё в пару, и зеркало запотело так густо. Он подошел, постоял секунду, не трогая занавеску, и Юра отодвинул её сам. Густо розовый от горячей воды, волосы завязаны на макушке. Отабек медленно протянул руку, потрогал Юрин впалый живот, горячий какой. И бедра горячие, и бока. Провел ладонью по груди, размазал крупные капли, задел большим пальцем сосок. Юра переступил с ноги на ногу, быстро поглядел в потолок. Отабек невольно поглядел тоже. — Ладно, — шепнул Юра, положил свою руку поверх руки Отабека, — только тихонько и быстро. Отабек закивал. Взял футболку в горсть на спине, стащил и бросил на стиралку. — Юра… Юра приложил палец к губам. Если они хорошо слышали, что происходит в Юриной ванной, значит, что происходит здесь, слышно не хуже. Отабек взял его руку, поднес ко рту, поцеловал этот палец, взял в кольцо губ, вобрал в рот полностью. Юра медленно моргнул. Дышал тихо и часто, когда они обнялись, соприкоснувшись всем телом, Юра горячий и мокрый, Отабек холодный, ещё не согревшийся. Как же ты собираешься молчать, усмехнулся про себя Отабек, забирая оба их члена в кулак. Юра укусил его за плечо. Отабек вскрикнул от неожиданности. Юра хитро прищурился: один-ноль.